- Ни за что не поверил бы, - мичман окинул присутствующих взглядом, слегка шурша о седую щетину мозолистыми пальцами, подпёр подбородок. - Что делать, не знаю. Как понимать, тем более. Выходит, голова мертвеца каким-то образом сообщила одному сумасшедшему, куда именно она, будучи ещё живой, вместе со своими подельниками спрятала краденое у меня. Но почему именно это? Она что, я о голове сейчас, других краж не совершала? Или на мне свет клином сошелся? Что за бред вообще? Мы с вами что, с ума сошли? Ах, да, вот-вот, я уже слышу этот топот. Теперь уже ум сам от нас убегает. Прощай, разум! Мы в тебе не нуждались! - Евгений Саныч встал из-за стола, прошёл пару шагов к креслу и грузно ввалился в его объятия. - Обещанное получишь завтра, - он вдруг обратился к Борису. - Поможешь нам тут с Серёгой, питание и кров гарантирую. Никто тебя не тронет. Это мой корабль, моя территория, здесь ты всецело в моей власти, так что можешь не бояться. Каюту предоставлю, а там смотри сам. И хоть факты все налицо, всё же выбрось ты эту дурь из головы, хватит с меня одного мечтателя. Что бы там, наверху, не происходило, здесь у меня железный порядок.
"Медный всадник" непреклонен, дерзок, вечно чёрен как смоль, на таком же коне, весь в зелёных подтеках, с отдающим холодной решительностью лицом всегда смотрит вдаль, сквозь туман, сквозь время, сквозь болезнь запустевшего города. Его города. Безлюдного города. Его образ зловещ, непоколебим, величественен, как и подобает. Первый Император на обломках империи. Но взгляд его чист. На закате, когда утомленное и выжатое солнце сползает по серому кокону неба за горизонт, золотые лучи ненадолго врываются в город, разливаясь по кудрявой глади Невы, крадутся к всаднику, играют пред ним, небрежно касаются камня и в почтении целуют протянутую им руку. И блаженный румянец озаряет его лицо, и живым медным блеском загорается взор. И в агонии в вечности втоптанный змей... Такой же бронзовый, такой же, как и всадник, одной с ним природы, но свергнут, растоптан в веках. Император здесь! Император вернулся! Да здравствует Император!
Счастливый Илья отправился в обратный путь, Серёга вновь принялся крутить свои педали, а мичман с Борисом направились на разгрузку батарей.
А тем временем на собрании роты Дмитрий всё же решил ехать с братом. Окончательно убедившись, что Эд с Андреем не могут остаться, Дмитрий назначил исполняющим своих обязанностей Романа Алексеева и откомандировал сам себя для ознакомления с обстановкой вне города. Составить компанию командиру мог любой желающий, но из всей роты изъявили желание ехать лишь Тит и Эмилия. Из гражданских примкнуть к убывающим захотели Виталий с Викторией...
Каким бы не был Питер, человек, очутившийся в нём надолго, уже никогда не сможет его покинуть. Покинувши - никогда не забудет и, если жизнь не раздавит его в своих жерновах, то обязательно вернётся, чтобы ощутить подошвами многовековую брусчатку, вдохнуть, пусть даже через фильтры, его воздух и раствориться в его вечном, отчасти былом, величии ничтожным свидетелем, наблюдателем, хронографом его текущей как воды Невы жизни. Его жизни! Его вечной жизни! И не важно, что будет. Не важно, как будет... Лишь бы видеть его, обонять, осязать, чувствовать, чтобы вместе мечтать и вместе грустить, вместе радоваться, вместе любить, жить, петь, летать... В горе и в радости.
Профессор не мог бросить свой Питер, и Илья не мог, и Роман не мог, и Лёха, и Павел... Из Питера только четыре пути: любовь, ненависть, долг и зов крови. Такова жизнь, оставить Питер может только ведомый силой. Сам же человек поглощается городом без остатка, и только любовь, ненависть, кровь и долг способны его разбудить.
С приходом ночи город оживал, и благо, если эта ночь белая.
Грязная смоль заполняла его чёрной ночью, и беззвучно скользя, меж холодеющих в ужасе стен поникших домов в голодный город входила смерть. Последние лучики тут же скрывались прочь, закат заливался расплавленной чернью, гром-камень мрачнел, вместе с ним мрачнел и гас взор "медного" Императора. Бедный, бедный Питер... Лабиринты больного сознания, пристанище бредовых химер – Уроборос, пожирающий только себя, бликующий сколами в зеркальной воде чёрных луж, вечный странник застывших времён начинал утолять свой голод. Ошеломляющий рёв, вой, скрежет зубов, спускающиеся прямо на крыши домов тучи тварей и пристальный взор пустоты... На крыше Кунсткамеры стоял силуэт. И маленькие цепкие пальчики маленьких тонких ручек сшивали огромной иглой, грубыми капроновыми нитками, пустую чёрную голову.