Всю ночь Дмитрий с Титом думают. Решение приходит случайно. Рисковое, нестандартное, абсурдное, но единственное возможное. Тит вспомнил, как в прошлом году для ремонта бытовой комнаты он вместе с несколькими срочниками «доставал» (ну, можно это и так назвать) цемент. У помещения солдатской столовой во дворе курсантских казарм за высоким железным забором был шурф - небольшая вертикальная выработка под небольшой кирпичной надстройкой, гарантированно связанная своими коммуникациями с метро. Уж что-что, а это Тит ощутил на себе, когда один из солдат неаккуратно уронил бумажный мешок цемента. Дмитрий помнил, да что там Дмитрий, вся часть умирала от смеха, увидев старшину и солдат по уши уделанных толстым слоем отменного качественного цемента. «Депрессивная схема проветривания», - отшучивался Тит, откуда-то запомнив это, как ему казалось, смешное выражение. На самом же деле он толком не знал, что это, и понятие «депрессивная», равно как и «компрессионная» не говорили ему ни о чём, он просто знал, что из шурфа дует и дует не хило тёплая исходящая струя.
Дмитрий с Титом идут на разведку, благополучно находят аварийную лестницу и спускаются в метро. Струя действительно была исходящей, а значит, радиации там, внизу, в околоствольном дворе и технических тоннелях не должно было быть. На свой страх и риск Дмитрий уводит роту под землю, начинается другая, теперь уже подземная жизнь.
Постепенно все содержимое складов, к счастью, находящихся в подвальных помещениях, вооружение, имущество роты, мебель, документация, прочие подотчётные вещи рота капитана Самарцева забирает в метро. Было организовано несколько удачных вылазок, после которых документация некоторых военкоматов Санкт-Петербурга, печати и прочее были доставлены в место непосредственной дислокации роты. Дмитрий, единственный офицер роты, да и вообще единственное ответственное лицо, брал на себя ответственность демобилизовать срочников и ставить их на учёт в военном комиссариате. Дмитрий верил, что рано или поздно жизнь человека, жизнь страны всё же наладится, и тогда военный билет, оформленный пусть даже не уполномоченным на то офицером, будет играть важную положительную роль в жизни своего владельца. И пусть потом он, возможно, предстанет перед судом за превышение полномочий или ещё что-то в этом роде, но его подчинённые всё же будут иметь документ, законный, настоящий. Хотя, какой там суд? Питер был атакован, война объявлена, а значит, он, единственный офицер, обязан принимать решения сам. И он с радостью ставил на учёт, подписывал рапорта на контрактную службу, продлевал контракты и делал всё от него зависящее, чтобы его рота, его подразделение не превратилось в шайку анархично настроенных мародёров, в каких тогда превращались многие, кто имел оружие и умел стрелять. Устав, верность Родине и поистине братская любовь связали его подразделение в сплочённый монолитный коллектив. Идея, убеждённость, общность взглядов и, что немаловажно, дисциплина. Ещё Гитлер в своём «Mein kampf» писал: «Каждое новое достижение начинается с порядка». Понимал это и Дмитрий, для которого дисциплина внутри подразделения стала залогом выживания, а выживание в сложившихся обстоятельствах было поистине труднейшим достижением. Его рота продолжала оставаться боевой единицей, продолжала нести службу, продолжала верить, что страна всё же вспомнит о своих забытых и брошенных солдатах, ведь Россия огромна, где-то должны были остаться уцелевшие и нетронутые радиацией города. Какое-то время метро жило хаосом, анархией - естественный отбор при помощи оружия. Одни убивали, другие грабили. В целях безопасности станции стали чем-то вроде отдельных городов, некоторые объединялись, создавали альянсы, содружества, ещё хрен знает какие союзные организации, суть же заключалась в одном – объединение для выживания. Борьба за жизненное пространство, пропитание, власть, объединение одних против других, объединение, в котором суть государства и понятие родины искусственно ограничилось размерами станции. Вся грязь человеческой сути, вся мерзость и алчность нашли в метро своё проявление подобно тому, как болезнь тихо дремлет в какой-нибудь клетке и пробуждается с пришедшими провокационными условиями. Теперь каждый был только сам за себя, за семью и за станцию. Рота же капитана Самарцева осталась верна своей Родине и Уставу, она затерялась, растворилась в тоннелях метро, продолжая нести свою службу, обеспечивая неприкосновенность «двадцатого» военного городка и дворца князя Меншикова. Конечно же, бойцы выходили в метро, выходили по одним только им известным тоннелям, не боялись они приходить и с поверхности. Всегда отлично экипированные, вооружённые до зубов солдаты Самарцева производили впечатление устрашающее, можно даже сказать, мистическое. Они всегда появлялись в самых неожиданных, непредсказуемых ситуациях, появлялись внезапно, как призраки, из ниоткуда, и так же внезапно исчезали в прожорливых глотках тоннелей. «Тоннельные призраки», «чёрные сталкеры», да как только их не прозвали в метро, приписывая порою небывалые и отчего-то ужасно кровавые истории. Их не знали в лицо, но они были всюду. Практически на каждой станции у Самарцева был свой человек, собирающий необходимую информацию и распускающий ложные слухи. Некоторые из бойцов имели семьи и даже прописки на соседних станциях, но кем они были на самом деле, не знал никто. Иногда они подрабатывали наёмниками, сопровождая караваны челноков, а наличие у всех поддельных удостоверений и паспортов обеспечивало им вполне комфортное передвижение через большинство станций. Штыком и прикладом рота капитана Самарцева могла на начальной стадии становления жизни в метро подчинить себе практически все станции, но их это мало заботило и они предпочли скрытность бесполезному террору. Их вообще мало заботила жизнь метро, они жили иначе.