- Скажи мне, Олег, ты со мной или против? – спросил Фёдор Иванович.
Тройка внуков, суетливо окруживших профессора, подобно щенкам возле старого пса, копошилась, обнимая и целуя растрогавшегося деда.
- Фёдор, я разве был когда-нибудь против? – Олег присел рядом. - Мы ведь просто не знали, пойми.
- Кому нужен мой бизнес? – угрожающе продолжил профессор.
- Здесь, на станции? – Олег удивился. - Это же твой бизнес, кто ещё кроме тебя сможет? Ты знаешь, мы ведь даже искали тебя. А потом Крец приехал, объяснил, что заказ на товар есть, и он многим должен, что теперь как-то нужно долги отдавать. А твой сын в лаборатории заперся. Крец пошёл к коменданту, тот пытался вопрос разрешить, но в итоге не смог ничего. А недавно ему предлагал Крец идею присвоения твоего бизнеса станцией. Комендант растерялся, но ничего так и не решил и уехал на «Восстания» по делам, а тут ты вернулся как гром среди ясного неба и сразу стрелять без разбора. Вот что теперь делать? Что я коменданту скажу?
- Скажешь, Фёдор вернулся! – не дожидаясь, что скажет Олег, Фёдор Иванович перебил. - Или он тоже с Крецом за одно?
- Нет! Ну, ты что? Ты забыл, сколько он тебе должен?
- Главное, чтобы он не забыл! – профессор поднялся. - Со мною ребята, им нужны паспорта. У них есть, но с «Приморской», они будут работать со мной. Это МОИ люди, МОЯ личная охрана, я не хочу, чтобы НАМ задавали вопросы на других станциях. - Олег, нужно сделать.
- Поможем, - уверенно ответил Лапин.
- Конечно, поможете, а то ты меня знаешь! – так же уверенно ответил дед Фёдор. - Подходи ко мне в гости минут через двадцать.
Профессор присел, ещё раз обнял внуков, затем встал и молча подошёл к сыну, минуту они просто молчали, затем резко схватились и заключили друг друга в крепких и тёплых объятиях:
- Ну, здравствуй, сынок!
- Здравствуй, батя!
Глава 11. «Василеостровская» - «Гостиный двор».
Мотовоз деда Фёдора плавно катил, негромко постукивая на стыках рельс, шелестя ребордами и успокаивающе урча дизельным мотором, бежал по бетонной артерии метрополитена. По увешанным кабелями тюбингам, игриво перескакивая с поверхности на поверхность, не отставая, скользил свет фонаря. Устало нахмурившись, укрывшись за высоким поднятым воротником бушлата, опершись на зажатый между ног АК, сидел Тит. Монотонные звуки мотора, сливаясь со стуком колёс, летучим вакуумом гипнотического сна растворялись и обволакивали всё, что встречали вокруг. Борис сидел тихо, молчал, волновался, он редко ходил на задания, тем более такие ответственные. Он любил свою часть, любил караулы, любил выходить на поверхность, никогда не боялся мутантов и в схватке с ними всегда чувствовал себя достаточно уверенно, а вот метро (большое метро), вызывало какой-то мандраж. Он боялся людей, нет-нет, не физически. Он боялся людей как заразу, как грязь - субстанцию, зловонную массу, источник пороков и лжи. Презирал забившееся в норы стадо, признающее свою собственную беспомощность, и ненавидел трусливость и продажность общества. Он боялся их взглядов, их образа мышления, боялся, что их мировоззрение проникнет в его сознание безжалостным вирусом и помутит его разум. Боялся той самой человеческой изворотливости ума, способной создавать религии, убеждения, идеологии и использовать их в целях всепоглощающей и безжалостной сущности, чудовища, уничтожающего индивидуальность, монстра, именуемого обществом. Оберегая свои идеалы, свои убеждения, Борис брезговал общением с чужаками и потому часто молчал, молчал внешне, но его внутренний диалог не прекращался ни на минуту. С тех самых пор, как Илья подобрал его, измученного голодного мальчишку. С тех пор, как судьба привела его в роту капитана Самарцева, в роту мужчин необычных, смелых, решительных, казавшихся ему полубогами, героями. С тех пор, как он стал свободным. Свободным от общества, представители которого выкрали его ещё совсем маленьким, а затем продали за кусок сырого мяса. Свободным от общества, в котором вообще такое могло быть возможным. Свободным от рабства, из которого он, волею случая, умудрился бежать. Свободным от всех, от забот, от проблем, предрассудков, суеверий и иллюзий, поглотивших тех деградирующих существ, что себя именуют людьми. Теперь он не с ними, вернее, теперь не такой как они. Теперь он герой, практически сверхчеловек, свободный от чувств, от эмоций, незнающий сомнений, незнающий жалости. И лишь иногда призрак гниющего бытия, зарытого заживо в смердящем перегное прожитых лет, одинокими вечерами выходил из могилы и злобно шептал ему, что он был рабом. И тогда Борис плакал, просыпался в холодном поту и рыдал, тихо-тихо, в подушку, чтоб никто не услышал. Напрягал свою память, чтоб суметь зацепиться хоть как-то, хоть за что-то, чтобы вспомнить, найти, отомстить и убить.