- Иваныч, а что это?
- Балдичка, - недовольно ответил дед Фёдор.
- А можно себе её взять? – настойчиво продолжил Борис.
- Бери, только не мешай, - ответил Фёдор Иванович, тряпкой вытер кровь с незнакомки, сорвал окончательно куски брезента, снял шинель и подстелил под неё. Нашатырный спирт, какая-то мазь из аптечки, испуганный взгляд девушки – рыжая пришла в себя.
- Не бойся! Тебя здесь не тронут, - обнимая незнакомку за плечи, дед Фёдор слегка улыбнулся. Отчаянный взгляд недоверия блеснул из-под бровей девушки, она захотела подняться, засовала ногами, но не смогла. - Не бойся, теперь ты свободна, никто тебя не обидит, - профессор опять улыбнулся. Осторожно взяв шинель за полы, он накрыл ими озябшую девушку. - Дарю. Носи на здоровье.
- Профессор, так что с ней? - спросил Тит.
- Ничего. Думаю, голодный обморок. Надо покормить её чем-то.
- Виктория, ты чай будешь? – наконец-то запрыгнув на площадку мотовоза и присев рядом, спросил Тит.
Незнакомка кивнула в ответ.
Нарядив рыжую в шинель, затёртую тельняшку Бориса и шапочку, дед Фёдор, Сергей и Борис, удобно усевшись на диванах, затопили буржуйку. Поджав под себя изодранные в кровь ноги и подвернув шинель, Виктория с недоверием, но уже без того отчаянного страха, что испытывала совсем недавно, принялась пить чай.
- Давно убежала? – как бы невзначай, осторожно спросил Боря.
- Н-не очень, - кратко ответила Вика, проглотив пару глотков чая, продолжила, - я кушать хотела, меня н-не кормили.
- И ты убежала?
- Н-ну да, всё равно ведь убьют, - сказав последние слова, она осмотрелась и вновь отхлебнула из кружки.
- Что значит, убьют? Кто? – Борис возмущённо привстал.
- Я потом объясню, - очень тихо сказал профессор и одёрнул Бориса.
- Ты откуда сама? – вновь вмешался Сергей, протягивая кусок разогретого на небольшой сковородке вареного крысиного мяса.
- Что значит, откуда? Вот, со станции бегу, - Виктория слегка улыбнулась.
«Странная улыбка, - подумал Сергей, - безрадостная, пустая, хотя нет, скорее обречённая. Улыбка без радости, что человек без души. Не улыбка, а так – гримаса».
- А родом откуда, с какой станции? Ведь ты же куда-то бежала? – внимательно всматриваясь в лицо девушки, стараясь представить её умытой, разглядеть черты лица, Сергей продолжал настойчиво расспрашивать.
- Я н-не знаю. Я с детства у х-хозяина живу, - Вика задумалась. - А бегу не куда-то, а от той жизни. Умереть – так свободной! – и снова та же обречённая холодная улыбка блеснула на её милом лице.
Да, именно милом. Никакая чумазость, никакой макияж чёрной грязи не мог больше скрыть от Сергея неповторимость, можно даже сказать, уникальность утончённой красоты этой девушки. Огромные чайного цвета глаза, прямой тонкий нос, пышность губ, до боли знакомые и такие невиданные ранее завораживающие прекрасные черты лица.
- А родители? Ты помнишь о них что-нибудь? - настойчиво, не желая ни на минуту прерывать разговор, спросил Тит.
- Нет, н-не помню, - огорчённо, уставившись взглядом куда-то в тоннельную тьму, Виктория взгрустнула. Ещё несколько мгновений назад она улыбалась, пусть той, полумёртвой улыбкой, но всё же, сейчас же печаль её глаз убивала. Сергей повернулся к профессору.
- Скажите, Иваныч, что вам известно? Вы, кажется, что-то хотели сказать? - разворачивая свой кусочек копчёного мяса, обратился Сергей.
- Я слышал об этих вот штампах, - осторожно указывая небрежным жестом на попу Виктории, начал профессор. - Клеймо – это штамп, такое название придумал не я, без обид, - дед Фёдор взглянул на беглянку, - таким паспорта не давали, они были собственностью своих содержателей, пожизненной собственностью. Нет, конечно, хозяин их мог и продать, но тогда рядом с прежним им ставили новый, идентифицирующий штамп, зачастую всё тем же, садистским путём. Иногда набивали тату, но всё ж проще металлом. Такой беспредел начался лет пятнадцать назад, я отчётливо помню те страшные дни, когда на станции могли заходить кто угодно, мутантов тогда не боялись, да их-то и не было вовсе, а потом пропадать стали дети, иногда даже взрослые, вот тогда и пришлось выставлять блокпосты и вводить паспорта. А пропавших конечно искали, но всегда находили лишь трупы со штампом. К тому же некоторые станции брали налог с рабовладельцев, сотрудничали с ними, вот и теперь почти на всех станциях это бесчеловечное явление легализовано. Что поделать – частная собственность, демократия, мать её так… Пришлось приспосабливаться. Вот только забыли у нас, что в понятии русского человека демократия – это всегда вседозволенность и безнаказанность, если хотите. Как жаль, что строители той, новой жизни, «демократии с человеческим лицом», так и не увидели последствий своего благого, без сомнения, дела. Как жаль, что разрушить – разрушили, а взамен всем воткнули пустышку. Вот вам псевдосвобода, вот демократия – сосите во всю глотку! А как грянуло горе, так спасло всех вот это, - профессор указал пальцем в кровлю. - Вот это, наследие той ненавистной ими страны, выкормившей, взрастившей и выучившей тех демократов, что так самоотверженно её развалили. Как жаль, что Советская власть просмотрела, ушами прохлопала, упустила из виду вот тех паразитов, что меняли окраску, припрятав свой так горячо любимый партийный билет. Уж лучше бы сразу тогда раздавить их в зародыше, быть может, и не было бы вот этого, - эмоционально, активно жестикулируя, профессор указал на Викторию. - Решили построить Россию? А кто её строил? Да всё те же перевёртыши. Уж простите меня, комсомольца в отставке, - дед Фёдор присел рядом с рыжей. - И на нас были штампы, и МЫ были рабами системы. Но систему ведь строили МЫ. И отцы наши дрались на фронте и погибали за Родину, а вот за какие великие цели, за какие такие идеалы погиб мой сын, я до сих пор понять не могу, - Фёдор Иванович вновь встал, его взгляд раскалённой злобой стрельнул в тоннель. - Каждое действие рождает последствие. И вот результат. Дай одному слишком много свободы, так он у других отбирать начнёт. Такой вот закон. Теперь мы обязаны её вернуть владельцу или выкупить, - Фёдор Иванович огляделся, - конечно же, имеем право и убить, но тело вернуть мы обязаны.