Кáта сглатывает ворчливую горячку и наклоняется вперёд, прижимаясь к лошадиному загривку. Бурун очень своеобразный конь, требующий особого подхода. Он не плохой и не хороший, просто от природы чуть более эмоциональный, чем собратья по седлу и упряжи. По крайней мере, так любит говорить Леви, когда им с Катриной удаётся побыть вдвоём на ипподроме и потренироваться в верховой езде. Бишоп верит его суждению, однако порой на экспедициях упрямство Буруна выходят боком. Опасным боком. Хоть это и стало своего рода шуткой, но всё же на периферии сознания Катрина ощущает предупреждающую мысль: чуть меньше выдержки – не ровен час стать кормом для титана…
Она вдумчиво дышит глубже, принуждая себя остыть: пыл ничем не помогает в решении проблем, лишь застилает глаза. Лейтенант мягко касается пальцами жестковатой гривы, подбирается к макушке и чешет лошадиное ухо. Бурун, на удивление, не возражает, хоть всё ещё жуёт закусанные удила. К такой ласке он всегда был охотлив и это сбивало с толку: морда и уши у коней слишком чувствительные места, чтобы давать их чесать тому, кого пытаешься выбросить из седла. Леви всегда сипло усмехался, приговаривая, что конь попросту играется, испытывая хозяйку на прочность…
Если упомнить первые года объезда, то сейчас Бурун стал чуть ли не шёлковым и покладистым. Кáта чувствует, как губ касается невольная улыбка. Неизвестно, с чем следовало увязать этот педагогический прорыв: с тем ли, что они попросту привыкли друг к другу, или с тем, что Катрина обрела нового союзника, обучившего её паре хитростей, как усмирять зарвавшегося коня.
Это произошло случайно. Впрочем, практически все знаменательные вещи происходят будто бы случайно. Катрина помнила тот день от и до: они с отрядом курсировали по ипподрому, выписывая фигуры, стояла затяжная сухая жара. А Бишоп отчаянно пыталась усидеть в седле. Бурун был выписан Кáте в центре снабжения с кислой ухмылкой, что уже не предвещало радости. И через неделю она поняла, почему: жеребец взвился на пустом месте и принялся брыкаться. Такое происходило всё чаще и чаще, однако судьбоносный летний день стал апогеем непослушания.
Так как верховая езда никогда не была сильным коньком для Катрины, неудивительно, что тогда она свалилась на пыльную землю. А поднявшись, не сумела схватить поводья – Бурун продолжал кобениться и гарцевал, увиливая и подбрыкивая. Причитания, просьбы – ничего не позволяло поднырнуть к гордому животному, и Бурун лишь хлеще фыркал, вытанцовывая и увиливая. А потом за спиной раздалось сухое цоканье.
– Тц, только время зря теряешь. Смотри, как надо. – Бишоп не успевает обернуться, как и решить, что нужно поприветствовать старшего по званию – рядом тут же возникает Леви. Капитан уверенно делает шаг вперёд и умело выставляет ладонь перед собой. Бурун фыркает, топчется и мотает головой, но, по мере приближения человеческих пальцев, постепенно затихает. Даже склоняется, позволяя пятерне Аккермана фривольно расположиться выше носа. Глубоко вдыхает чужой запах и сипло всхрапывает, но не пытается вырваться.
Кáта восхищённо замирает, рассматривая этот фокус, а Леви тем временем перехватывает мотающийся повод и оглядывается. Кивает:
– Давай, подходи. – Его голубо-серые глаза кажутся грозовым небом, отчего-то внушающее спокойствие. – Как ты раньше с ним управлялась, особенно на экспедициях?
– Одни Стены знают, но порой его можно переупрямить… – Бишоп неловко подаётся вперёд и, поравнявшись с ним, вновь застывает, осматривая удивительно притихшего коня. – Как у тебя получилось?.. – начинает было она, но, не сумев сформулировать, умолкает. А вопрос повисает в воздухе и незримо давит. Аккерман пожимает плечами, стараясь не шибко увлекаться предоставляемым уроком.
– Это простая наука, – отвечает он неохотно, встречаясь с Катриной взглядом. – Всего лишь нужен правильный подход. С лошадью нельзя просто говорить: одни слова ничего не значат. Нужны поступки: их эти животные запоминают особенно.
– Прямо как люди, – бормочет она, и Леви отворачивается, чтобы не сказать чего-то лишнего: ведь сам зачем-то полез усмирять чужого коня.
Но Кáта продолжает стоять в нерешительности, и это вынуждает Аккермана цокнуть вновь:
– Положи ладонь заместо моей. Покажи ему, что ты его лидер, его всадник. А затем садись и больше не сваливайся…
Наверное, с тех пор Леви выучил повадки Буруна не хуже, чем она сама…
От этих воспоминаний на сердце теплеет. Кáта улыбается, прикидывая, как крепко обнимет Леви по прибытию во временный лагерь; даже если Аккерман будет ворчать и упрямиться, словно Бурун.
Небо не скупится на дождь: морось остаётся на короткой вороной шерсти мелкими бисеринками. Старательно зачёсывая второе ухо, Катрина наконец слышит, как Бурун постепенно стихает, перестаёт артачиться и брыкаться. А ещё ржёт, заискивая интонацией, добавляя покладистые нотки.
– Умница, – Бишоп выпрямляется, и крепче сжимает в руках кожаные ремни – не чтобы править, а просто потому, что ощущение их веса даёт мнимое успокоение. Вглядывается в воду. Переправа, даже вброд, на таких буйных реках – это всегда рулетка. Одно неверное движение или неожиданная неровность дна – и похоронка уже заочно подписана. Будто прочитав мысли всадника, Бурун фыркает и ретиво бьёт хвостом, храбрясь. Кáта нервно сглатывает и вжимает пятки в бока скакуна. – А теперь давай нагоним капитана Дункана…
После переправы галоп кажется спасением. Брюки неприятно липнут к коже, как и остальная одежда, на которую попали брызги. Кáта старается сосредоточиться на следовании в построении отряда и анализе местности, чтобы не думать о пробирающем холоде. Напрягая ноги и изредка приподнимаясь в седле, Бишоп сдерживает зябкую дрожь, разогреваясь простыми физическими упражнениями. Плащ хлёстко развивается на ветру практически всю дорогу, но час спустя полевой пейзаж сменяется лесным, и резкие порывы сглаживаются.
Отряд выходит на отмеченную свежими флажками дорогу и выезжает к поляне, на которой наскоро разбито несколько палаток группы, подчинённой Эрвину Смиту. Дункан в кратких выражениях приказывает следовать на северный край и привязывать лошадей. Кáта отпускает поводья и машинально тянется к наплечной сумке; достаёт блокнот с записями о местности квадрата, что их отряд объезжал добрые шесть часов. Текущая экспедиция была заявлена Шадисом попыткой составить новые карты неисследованных местностей: землю поделили на условные участки, раздали их командирам групп, а те, в свою очередь, поделили их между отрядами.
Бурун идёт следом за общим потоком, обходит поляну по краю, подбираясь к коню Арчибальда. Но вдруг Катрина, листающая блокнот, рассеянно улавливает обрывок беседы двух рядовых из отряда Смита:
– Да, говорят, в тех квадрантах всё было совсем плохо. Шадис как обычно не дал указа на разведку, только картирование. А там с десяток титанов: немудрено, что Мика потрепало, а тот отряд весь полёг…
– Не весь, – возражает хриплый голос. – Опять он выкарабкался в одиночку. Хоть и измотанный изрядно, честное слово… Слышал, что дело плохо: доктора же с центральными остались. Того и гляди помрёт дорóгой – как командор такое горожанам объявит? Леви же считают сильнейшим…
Слова превращаются в острые стрелы, пронзающие всё её существо. Кáта вздрагивает, будто снова проваливаясь в бурлящую реку с головой. Она оглядывается, желая убедиться, что рядом нет болтающих разведчиков и всё услышанное – просто игра ветра и шёпот листвы. Но глаза быстро выискивают говорящих, и за грудиной разливается всепоглощающая пустота, пульсирующая страхом. Тело Каты реагирует быстрее мыслей: Бишоп спрыгивает на землю и, вручив следовавшему перед ней Арчибальду поводья Буруна, опрометью летит к постовым солдатам.