Как Катрина Бишоп смогла залезть ему под кожу и добраться до сердца?
На чердаке слышится возня: кажется, падает папка, и листы рассыпаются по полу. Этот шум действует на капитана отрезвляюще. Чай заварен и разлит — с этим ничего не поделаешь. Леви достаёт из шкафа припрятанное печенье и, взяв обе кружки, направляется к лестнице. Ступеньки выучено скрипят — третья и десятая снизу, на девятой есть небольшой уклон. Дверь чердака распахнута настежь, из неё потоком льётся ночной бодрящий воздух из мансардных окон.
В сумерках помещение кажется меньше, чем есть на самом деле: тени сгущаются клубками в углах, визуально стягивая стены. Чердак укутан пеленой ночи, контуры пустой необжитой мебели отливаются синевой, стулья хаотично расставлены без порядка и системы. Леви прищуривается, привыкая к смене освещения, и находит Катрину за дальним столом в гротескном окружении из стопок бумаг. Кажется, если капитан Дункан и заполнял что-то из отчётных документов, то только рисунки на полях. Её стол единственный выхвачен из темноты комнаты светом одинокой свечи, чьё пламя изредка шипит, перебивая скрип пера.
Стоит переступить порог — над кучей папок появляется макушка. Леви всё так же замирает, как и в первый день, что поднялся ночью проверить, кто продолжает вычищать заброшенные завалы, как и во все последующие дни, что вдруг стал заваривать чай на двоих.
— Добрый вечер, Леви, — раздаётся из-за груды бумаг прежде, чем Катрина отодвигает стул и поднимается, едва возвышаясь над кипами. Аккерман сдержано кивает.
— Вечер, Кáта, — подходит к дивану, что принесли вчера, ставит на столик чашки и мешочек с печеньем. — Твой отряд ушёл час назад, если не больше.
— Да, когда мы закончили с уборкой… — она отстранённо оглядывается и губы вдруг трогает смущённая улыбка, что бывает при высокой усталости, когда желание выспаться перерастает в стремление лечь хоть на пол и уснуть. Леви хмурится, усаживаясь.
— Тогда что ты тут делаешь?
Бишоп почему-то не двигается, всё также держась за спинку стула.
— То же, что и ты. Сам знаешь: конец квартала, со всех требуется отчёт… — Катрина потерянно разводит руками, указывая на весь бумажный беспорядок.
— У лейтенантов всего два отчётных табеля на неделю.
— Да, но у капитанов их больше… А у Дункана мало времени…
— Тц, у него мало желания, — перебивает Аккерман. — По уставу ты не обязана этим заниматься.
Кáта мягко смеётся, качая головой:
— Увы, я — не ты, Леви… Препирательства с начальством редко сходят с рук. Он приказывает, а я подчиняюсь. Такова мораль субординации.
— Тем не менее, эта же мораль субординации не мешает тебе открыто спорить с Китом Шадисом в обсуждении диспозиции.
Она морщится, отмахиваясь:
— Только когда он мудрит, что и слепому видно: такой план заведомо провальный. Не стоит ни времени, ни крови бойцов… Командир Эрвин говорит, что порой такая “дурость” может быть полезна…
“Дурость”. Леви чуть в голос не смеётся. Интересное, но меткое слово Смит всё же выбрал.
— Много тебе осталось? — она рассеянно кивает, затем отрицательно мотает головой и вдруг смеётся. Леви кисло щурится: кажется, так и начинается нервное истощение.
— Извини… — Катрина трёт лицо. — Кажется, я дошла до середины этого месяца… Так что, в общем, не так много, как было… А ты всё дописал?
Аккерман ворчливо цокает:
— Тц, ещё осталось. Прелесть этих бумаг, что они никогда не закончатся. Я принёс чёрный чай — он бодрит. Если ты намерена и дальше себя изводить, то хотя бы сделай перерыв… — короткий кивок. Леви закатывает глаза, усмехаясь: — Ещё немного и я решу, что ты пытаешься меня пересидеть.
— Ты себя не бережешь… — она вдруг хитро прищуривается. — А такое вообще возможно?
— Нет, — Катрина медленно наклоняет голову на бок, рассматривая его, а затем тихо смеётся, словно повторяет услышанное в мыслях. Наконец, огибает стол, садится рядом.
— Спасибо, — произносит она мягко и с улыбкой, когда берёт чашку в руки. — Я у тебя в долгу. Завтра как раз выходные, куплю чай на рынке — хоть какая-то компенсация…
“Не стоит” — чуть не слетает с языка, но Леви вовремя сжимает губы. Отчего же не стоит? Почему он хотел ответить “не стоит”? Он же свой, купленный на кровные гроши чай ей заваривал уже неделю. Даже Ханджи, навязчивая четырёхглазая, восполняет запасы, когда они вместе чаёвничают. Аккерман тупит взгляд, рассматривая игру свечи в своей чашке.