И ещё одно облегчение: комдив распорядился перегрузить раненых на уцелевшие грузовики, и теперь полкам Гаврилова и Дородных предстояло идти к Бельску, не задерживая общий темп движения из-за медлительных подвод.
Глава 37
— Сюда, сюда! — призывно поманила рукой молодая женщина, рвущая траву в огромную корзину. — Я сховаю, пока пана Зарембы нема на хуторе. Пока я тут сама… Одна… Вони́ с Владькой в поле, а поле аж за Яло́вым Грудом. Пойдём, миленький. Швыдче, швыдче!
Почему-то Виктор ей поверил и, перескочив жерди, огораживающие кусок луговины при имении, зашагал следом.
Привела она его в закуток бывшего хлева, переделанного под жильё. Сдвинула угол какого-то шкафа и приказала:
— Там ховайся. Не бойся меня. Пан Заремба не любит советских, а я не люблю немецких.
— Батрачишь у него?
— Нет. Пан Заремба — человек… Як то по-вашему? Муж моей мамы. Вмершей мамы. Ты ховайся!
За шкафом обнаружился низкий проход в какую-то крошечную каморку, попахивающую кроличьим помётом. Чистенькую, с развешенной по стенам женской одёжкой, но сохранившую былой запах. Едва Юдин протиснулся в неё, как ножки шкафа заскрипели по каменному полу, возвращаясь на прежнее место. А потом снаружи зашлёпали подошвы обувки незнакомки.
Сдаст она его немцам или какому-то пану Зарембе, не сдаст? Но если что, за его жизнь кто-то заплатит дорого: и автомат у него есть с тремя дисками патронов, и пара гранат припасена.
Сидеть взаперти до нового прихода спасительницы пришлось часа два.
— Як ты там, миленький?
— Нормально, — буркнул Виктор.
— Пан Заремба с Владькой у Пашуки уедуть, тильки завтра вертаються. Немци про нову владу з людьмы говорыть будуть. Пан Заремба хочеть, щоб Владька до полиции пойшов. Як уедуть, я тебе звольню.
Собирался хозяин хутора с каким-то неведомым Владькой не меньше часа. Потом где-то в отдалении зацокали копыта пары лошадей, а минут через десять в каморку вернулась женщина. Чем-то погремела, а потом отодвинула шкаф.
— Выходь, миленький. Поснедай трошечки.
Трошечки оказалось здоровенной глиняной кружкой прохладного молока и огромным ломтём свежеиспечённого хлеба.
Пока Виктор ел, женщина грустно глядела на него. Потом вздохнула, поднялась и объявила:
— Мне роботать треба. Почекай трошечки.
— Магда я, — объявила она, когда, наконец, закончила все дела по хозяству. — До уборной хочешь? Там, в хлеву сходи, щоб нихто тебя не побачиу. А я на стол збиру.
Говорила Магда на какой-то странной смеси польских, белорусских и русских слов, и Виктор с трудом разбирал, что она хочет сказать. Но по-русски понимала хорошо.
— А почему пан Заремба советских не любит?
— У него советские в Минске лавку отняли. Вот он сюда, на родительский хутор, и уехал в восемнадцатом. Тут и маму встретил. Она вдовая солдатка была. Русская. Владька их сын.
— А ты за что немцев не любишь?
— Я в Варшаве училась. Там замуж вышла за Самуила. Ребёнок родился. А как в тридцать девятом война началась, Самуила в солдаты забрали. На войне и сгинул. Он был еврей, умный. Мне сразу сказал, чтобы я из Варшавы уезжала к отчиму: мама уже умерла. По дороге Исаак заболел, и тут я его уже схоронила. Вот и не люблю немцев: мужа отняли, сын, если бы не война, жил бы. Пану Зарембе я не родная, вот он мне тут, а не в доме жить приказал. А ещё — чтобы разговоров не было, будто он со мной живёт: у нас люди — бирюки, друг другу завидуют.
Магда вздохнула.
Лампу не зажигали, сидели в сумерках пока окончательно не стемнело.
— Оставайся, миленький. Не уходи до утра. Я же вижу, какой ты уставший, хоть поспишь нормально. Ночью по Пуще ходить трудно. А солнышко поднимешься, и побежишь дальше.
Виктор осмотрелся, подыскивая где ляжет, и хозяйка его поняла.
— А возле меня лечь боишься?
И только тут он порадовался, что Лесную Правую переходил в форме: хоть пот и грязь с неё смыл, не несёт от него, как от душного козла. Только сапоги с портянками в дальнем углу отставить надо…
Кровать, сколоченная из досок, оказалась тесноватой для двоих. И как Юдин ни старался не помешать Магде, а всё равно, чтоб не свалиться, пришлось к ней прижаться. И тут его как по голове ударило запахом её тела. Не соображая, что делает, он судорожно обнял женщину. Та, до этого момента лежавшая напряжённо, мгновенно обмякла.