- Мамочка, я больше не буду! Простите меня, я выучу, - еле слышно лепечет Тай, пряча глаза, глотая слёзы и стараясь не разрыдаться от боли. Он тоже хорошо усвоил урок – при матери плакать нельзя, наказание будет ещё более тяжёлым.
Боль из прошлого воскресает и накатывает так неожиданно и так реально, что Тайрон даже сейчас ощущает её каждой клеточкой своего израненного, придавленного осыпавшимся грунтом тела, а в памяти сами собой всплывают и складываются в предложения давно забытые слова: «Хвала тебе, великий, вездесущий, мудрый…». О, боги, кажется, он вспомнил молитву!
И он молится, искренне, истово, пылко, как не молился до этого никогда в жизни, и картинка в его голове вдруг неожиданно сменяется другой: он снова видит мать, но уже радостной и улыбающейся. Такой он её не видел никогда. Она тянет к нему руки и ласково шепчет:
- Иди ко мне, сынок! Я помогу.
Мама… Как ему хотелось, чтобы она любила его! Но Айрис Ортс, сколько Тай себя помнит, всегда была хмурой, замкнутой и отрешённой, оживляясь, лишь, когда речь заходила о боге и о молитвах. Обычно она смотрела на своего сына, как на пустое место, иногда со злостью и плохо скрываемой ненавистью. И никогда ему не улыбалась. Впрочем, она не улыбалась никому, словно эта функция напрочь отсутствовала в её организме.
Тайрон очень долго не мог понять, почему родители его не любят: мама либо старается не замечать, либо раздражается, если он пытается привлечь к себе её внимание, а отец брезгливо морщится, стоит ему оказаться где-то поблизости. Он мог бы умереть от тоски в огромном и холодном родовом замке, и никто бы из них этого не заметил. Возможно, он и умер бы без тепла и ласки, если бы не приставленная к нему нянька, да старая Нэнна, двоюродная тётка его отца.
Две эти женщины заменили ему весь мир. И неважно, что ни одной из них он не был родным по крови. Они вдохнули в него жизнь, подарили любовь, теплоту и ласку, в которых он так нуждался. Рядом с ними его маленькое сердечко оттаивало и пело от счастья.
- Почему мы не можем уйти отсюда и жить где-нибудь втроём? – Тай задавался этим вопросом чуть ли не каждый день, но всегда слышал один и тот же ответ:
- Ещё не время, мой мальчик, ещё не время!
- А когда наступит это самое время?
- Ты непременно узнаешь.
- Хочу, чтобы оно наступило быстрее, - Тайрон тяжело вздыхал и замирал, глядя в пространство перед собой. Нэнна тоже вздыхала и, обнимая, прижимала к себе худенькое детское тельце.
А потом всё внезапно изменилось. Неожиданно умерла его мать, и на следующий же после похорон день Тайрона отправили в закрытый пансион для одарённых отпрысков из родовитых семей.
Глава 18. Ледяное дыхание прошлого
Он не плакал, когда хоронили мать, не проронил и слезинки, когда отец объявил ему об отъезде в пансион, не ныл и позже, когда в элитном учебном заведении, куда его упрятал драгоценный родитель, ему до крови разбивали лицо ровесники, считавшие его не таким знатным и родовитым, как они сами. Но в момент прощания с любимой Нэнной, сердце мальчика чуть не разорвалось от боли и тоски. И он не выдержал: разрыдался у всех на глазах и просто не смог от неё оторваться.
Все эти жестокие и неприглядные подробности детства, непрошено и нежданно в мельчайших подробностях воскресли в затухающем сознании Тайрона, разрывая его сердце на части. Как будто мало ему физических страданий. Старательно спрятанные в глубинах памяти моменты ожили так ярко, как наяву, словно мстя напоследок за многолетнее забвение, стараясь побольнее ужалить слабеющего с каждой минутой мужчину.
- Закрой рот и делай, что велено, грязное отродье! – раздражённый отец, бесцеремонно отрывает его руки, намертво вцепившиеся в подол траурного платья Нэнны. Швыряет на землю и принимается метать в ребёнка жалящие огненные искры, подвластные ему, как сильному магу огня.
- С ума сошёл? Не смей его трогать! – крик Нэнны тонет в отборной ругани Нейтона Ортса. Этот день мог бы стать последним в короткой жизни маленького Тая, но его драгоценная Нэнна спасла своего любимого мальчика, закрыв собой от гнева жестокого родителя. В память об этом случае Тайрону остался уродливый шрам на левом плече, стойкая нелюбовь к чёрному цвету и огню, в любых его проявлениях, и, не менее стойкое, неумение плакать.