— Верю, — буднично, но веско подытожил старший по камере, со странной кличкой «Десант», к роду войск которого, он, однако, в недалеком прошлом, имел прямое отношение.
Он указал новичку место — не почетное, но и не позорное, с блатной точки зрения, и жизнь камеры вновь вошла в скучную размеренную колею.
— От подъема до отбоя, от допроса до допроса… — тихо замурлыкал один из обитателей камеры…
Ночью, еще долгое время после того, как погасла тусклая лампочка под потолком камеры, Крастонов лежал с открытыми глазами, устремив взгляд на слегка светящееся оконце камеры…
Однажды конвоир пришел за Крастоновым очень рано, сразу после скудного тюремного завтрака, состоявшего из загустевшей перловой каши и алюминиевой кружки жидкого чая, пахнущего рыбой.
— Крастонов! выходить без вещей. На допрос.
Парень вышел, заложив, по уже приобретенной привычке, руки за спину. Они пошли какими-то гулкими переходами, а потом спустились на этаж вниз.
— Куда меня?
— Разговорчики! — строго прикрикнул конвоир.
Но, через несколько шагов, приглушенно произнес, — в другую камеру. Похоже, в разработку…
— Что?
— Все. Молчать! — и снова тихо, — будут бить — стучи изо всех сил в дверь.
В новой камере находилось лишь четверо заключенных, хотя она была даже больше той, в которую вначале доставили Крастонова. Все они имели откормленный вид, достаточно зверские физиономии и разнообразные татуировки по всему телу.
— Кореша! Глянь, кто к нам пришел, — нарушил злобное молчание один из них, с изуродованным полуприкрытым глазом, — это ж тот козел, что трахнул свою чуву, а затем утопил. Заходи — жорным будешь! Ну, рассказывай, сука, что с бабой сделал?
— Никого я не трогал. Наоборот…
— Заткнись! Вот тебе бумага и ручка. Пиши повинную прокурору. Иначе будешь зашвабрен, как петух. И на всю жизнь им останешься. Пиши, сука! Может, уйдешь тогда живым отсюда.
— Не буду ничего писать, я ни в чем…
— Ну-ка, Филя, причеши маленько парашника для начала…
Крастонова молча и сосредоточенно избивают.
— Эй, Сыч! По морде, да по башке не бей, не ясно тебе было сказано, пень косорылый… Шестерки хреновы — учи вас всю жизнь. Дуболомы…
На его стук в дверь, как советовал сердобольный конвоир, так на помощь никто и не пришел. Это повторилось несколько раз.
В свою камеру Крастонов вернулся лишь вечером.
— Ничего себе «на допрос», — «Десант» удивленно разглядывал свежий синяк на лице Крастонова, — где это тебя так?
— Это еще не все, — Крастонов сбросил рубашку.
Плечистый присвистнул.
— Посадили к каким-то мордоворотам, а те… — начал Крастонов.
Рассказ внимательно слушала вся камера.
— Все ясно, — авторитетно заявил «Десант», — сунули тебя в «пресс-хату», есть у них такая «всесознайка», самому, правда, побывать не довелось. Не сломался?
— Нет.
— Ну, молодчага. Держись, иначе засудят и впаяют на полную катушку.
— За что мне все это? — поморщился Крастонов, набрасывая рубашку. Даже прикосновение мягкой ткани рубашки вызывало у парня нестерпимую боль.
— Следаку своему расскажи, — посоветовал многоопытный угловой, налюбовавшись на громадные синяки и кровоподтеки, разбросанные по всему худощавому телу Крастонова.
— Да он с ними заодно. Казался сначала таким располагающим, добрым.
— Все они добрые, когда спят, — гоготнул кто-то.
Хмурым дождливым утром Зотов отправился в магазин с вывеской «Гастроном». В винно-водочном отделе он купил три бутылки водки. Обмотав их газетами, чтобы не звякали, аккуратно положил в целлофановый пакет и долго ждал троллейбуса на ближайшей остановке.
Выйдя из троллейбуса, он посмотрел на часы — была половина одиннадцатого. Быстрым шагом, под моросящим дождем, Зотов направился к большому серому зданию Научно-исследовательского института криминологии, криминалистики и судебной экспертизы.
Он поднялся на второй этаж и зашел в комнату, заставленную длинными столами и шкафами со стеклянными окнами. Шкафы и столы были заставлены различными приборами, аптекарской посудой, бутылочками, колбочками, баночками.
В комнате находилось два человека, занятых своими делами.
— Ребята, очень срочно надо, — Зотов стыдливо положил целлофановый пакет с бутылками на единственный видавший виды колченогий стул, сиротливо притулившийся у стенки.
Плотно сбитый бородач в несерьезной выцветшей ковбойке удивленно скосил глаза на пакет и встал из-за длинного стола с какими-то приборами типа микроскопов, но со множеством объективов.
— Что надо? — спросил он.
— Следователь я. Из областной прокуратуры. Вот мое удостоверение. Я направлял к вам несколько постановлений о назначении различных экспертиз по делу об убийстве и изнасиловании молодой девушки, которое я веду.
— Когда?
— Недели две назад.
— Э, уважаемый коллега, у нас тут по три месяца лежат уже материалы, очередь громадная.
— Человек арестован…
— Эка невидаль, — вступил в разговор тоже бородатый, но маленький и толстенький эксперт в синем замызганном химикалиями халате, пуговицы на котором не сходились ввиду его несоразмерности габаритам обладателя, — поймите, товарищ, преступность возросла в разы, а у нас штат, как был, так и остался. Крутись, как хочешь, а всем срочно и срочно.
— Ребята, не за себя же прошу. Человек невинный может пострадать. Мне бы только биологию, срочно…
— Биологическая экспертиза и есть самая сложная и по времени очень длительная, — поучительно произнес первый бородач, почесывая крупный мясистый нос.
— Я знаю, но ее заключение будет основным доказательством в пользу невиновного.
— Кто он тебе, родственник, что ли, или хороший знакомый?
— И не родственник, и не знакомый, просто невиновный.
— Ну, ладно. Сделаем, Серега?
— Какой вопрос, человек за дело болеет. Все бы так подходили к расследованию, глядишь, и у нас работы поубавилось бы, — согласился толстячок, безуспешно пытаясь застегнуть пуговицу.
— Я вот тут некоторые дополнительные вопросы поставил, — Крастонов протянул ему листок бумаги, — очень желательно на них ответить.
— Давай. Послезавтра, часикам этак к двенадцати, приходи — результаты будут готовы. Во всяком случае, выводы подготовим, а официальное заключение через пару дней оформим, как положено.
— Спасибо вам большое, ребята, до свидания.
— Э-э-э, пакет-то свой оставил… Или это дополнительные материалы для исследования?
— Водка это, — застенчиво улыбнулся Зотов, — может, вам для дезинфекции какой понадобится.
— Ну, ты даешь, — дружно захохотали бородачи, — вообще-то другому и по морде за эти штучки накостыляли бы… Но ты парень свой, да и подход у тебя к делу правильный. Так что, нормалек — предложение принимается, но с существенной оговоркой.
— Какой?
— Подходи к нам к концу дня, вместе и продезинфицируемся. У тебя работа ведь тоже не очень чистая.
— Спасибо. Обязательно подойду.
В камере для допросов в следственном изоляторе с мебелью было не густо: только стол и три обшарпанных табуретки. Зотов стоял и задумчиво смотрел в окно.
Через стекло, забранное решеткой, было видно, что на улице по-прежнему моросит какой-то несерьезный, по-осеннему неторопливый, мелкий дождь.
Зотов хмуро наблюдал, как тягучие капли неровными бороздками ползли по мутному, давно не мытому стеклу камеры.
Настроение у следователя было под стать внезапно испортившейся погоде. Зотов фактически шел на сделку. На сделку со своим начальником — областным прокурором, на сделку с ненавистными бонзами из партийной и советской верхушки, на сделку с законом… На сделку с собственной совестью, наконец. Но Долинина была права — никакого иного выхода не было.
Вначале он собирался написать заявление о самоотводе от расследования уголовного дела, объяснив этот шаг своей заинтересованностью в его исходе. Закон такую возможность предоставлял. Но, тем самым, он оставлял невиновного парня наедине с бездушной и жестокой машиной правосудия, которая, наверняка, перемолола бы его, даже не заметив. Судьба Крастонова была бы искалечена на всю оставшуюся жизнь. Нет, здесь следовало побороться. Тем более, что паренек смотрел на него, как на единственную возможность добиться справедливой кары для преступников, легко и походя отнявших у него любимую девушку.