– Ваша светлость, здесь так таинственно, я прямо чувствую, как вокруг летают чудеса, – женщина театрально вздохнула, привлекая внимание спутника к смелому декольте.
– Ну что вы, моя дорогая, – в голосе мужчины отчётливо была слышна ирония, граничащая с издёвкой, – здесь нет никаких чудес, во всяком случае для меня. А вот для вас я приготовил небольшой, но очень эффектный сюрприз.
– Неужели? – женщина восторженно захлопала в ладоши. – Князь, вы такой оригинал! Это так интересно! И что же это за сюрприз? Я просто горю от нетерпения…
Князь? Ну да, точно, ваша светлость – это князь, если я не ошибаюсь, или князь – это сиятельство? Интересно, мне что, хотят дать понять, что передо мной один из князей Стрешневых? Вряд ли это просто такое совпадение, верно? Но зачем?
Между тем мужчина аккуратно взял свою спутницу под локоток и неспешно направился с ней в сторону гильотины. Женщина что-то весело щебетала, практически повиснув на своём кавалере. Дойдя до жуткого приспособления, хищно сверкающего лезвием, он, шепча что-то явно фривольное, усадил её на непонятно откуда взявшуюся скамеечку. Интересно, что видела княжеская спутница? Совершенно точно, что не гильотину – иначе реакция была бы совершенно другой. Невозможно не заметить столь оригинальное сооружение, когда тебя подводят к нему практически вплотную.
Продолжая нашёптывать жертве – а в том, что женщине уготована именно эта роль, я уже не сомневался – что-то легкомысленное, князь мягко уложил её на скамеечку, причём шея несчастной оказалась точно под лезвием. Спутница князя смущённо попыталась его оттолкнуть, но видно было, что она делает это не всерьёз, а исключительно для приличия.
Оставив красотку живописно лежащей на скамейке, князь выпрямился, отошёл на несколько шагов и неожиданно скинул плащ. Я увидел широкоплечего мужчину лет тридцати пяти, с красивым, но жестоким лицом. Внезапно он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Я замер, не в силах не то что пошевелиться, а даже моргнуть: меня словно придавила тяжёлая плита. Да что происходит-то?!
И тут князь мне улыбнулся, но лучше бы он этого не делал: это была улыбка безумца, садиста, маньяка, предвкушающего очередное кровавое преступление. Но, получается, он меня, в отличие от предназначенной на убой женщины, видит?! Или всё это вообще делается специально для меня? Такой спектакль для одного зрителя…
Не давая мне разорвать зрительный контакт, князь поднял руку и привычно нашарил механизм, удерживающий лезвие. Медленно, явно получая наслаждение от моей растерянности и нарастающего ужаса, он нажал на нужный рычаг, и нож гильотины, сверкнув серебром острого лезвия, бесшумно рухнул вниз.
Если честно, то теми жалкими остатками сознания, которые ещё не затопил самый обыкновенный страх от всего происходящего, я ждал, что, как только нож рухнет, мираж исчезнет. Но сценаристами моего персонального спектакля ужасов этот момент не был предусмотрен, к сожалению. И я невольно зажмурился, когда во все стороны брызнула кровь, судя по всему, самая настоящая.
Как я не грохнулся в обморок, я до сих пор не понимаю, а тогда я вообще ни о чём таком думать не мог, потому что боролся с приступом тошноты: воздух в подвале быстро насыщался металлическим запахом крови и ещё чего-то не менее ужасного.
Когда я чуть-чуть пришёл в себя, то обнаружил, что сижу на полу, прислонившись спиной к стене, а в нескольких шагах от меня стоит князь и носком сверкающего сапога небрежно сталкивает в какой-то люк обезглавленное тело. Получается, что тут есть ещё более глубокие уровни?
Захлопнув люк и отряхнув зачем-то полы камзола – кажется, эта одежда называется именно так – князь повернулся и обратил на меня взгляд своих абсолютно чёрных глаз. Он словно оценивал меня, прикидывая, гожусь ли я для чего-то мне пока неизвестного или нет. Не знаю, к каким выводам он пришёл, но его усмешка мне страшно не понравилась: так ухмыляется сумасшедший, придумавший очередную смешную – с его точки зрения, разумеется – выходку.
Вся эта история с гильотиной заняла, наверное, не больше получаса, а то и меньше, но за это время мне показалось, что все мои внутренности смёрзлись в один комок, а сердце окончательно переселилось куда-то в пятки и категорически отказывается оттуда возвращаться. И я, если честно, не в силах был его за это осуждать.