— М-да, — неопределенно произнесла Юля.
— Неужели не нравится?
— Что-то в этом есть…
— Только — что? — подхватил я.
— Тут как на это посмотреть… — Юля приложила указательный пальчик к носу и закусила нижнюю губку.
— А Рубенс с Рафаэлем, дураки, маслом старались. Нет, сегодняшний день нам несет иные эстетические удовольствия. Бросьте свои масляные краски. Переходите на мозаику из гаек, костылей и винтиков. Портрет из гаек! Ты представляешь себе, какая это идея?
— Великолепная!
— Слабо сказано.
— Я подумаю и подберу другие слова.
— Сейчас я ее продам кому-нибудь из представителей выставки, — я сделал серьезное лицо и оглядел зал.
— Женя, не жадничай, отдай ее просто так!
— Задаром?
— Именно так. Безвозмездно. А заодно предложи выражать стихи цифрами, а инструкции писать в рифму.
— Нет, я не могу на это пойти, я не альтруист. Бесплатно никому ничего не скажу. Пусть ломают голову и додумываются до великих идей самостоятельно.
— Сами?
— Сами.
— Жалко?
— Жалко.
— Ах, вот ты какой, Евгений-спортсмен-студент-десантник!
— Вот такой вот, что поделать, — виновато пожал я плечами.
— А чего же ты тогда щедрым прикидываешься? А? — Юля остановилась и картинно уперла руки в бока.
— Это только с тобой, — доверительно сообщил я.
— Зачем?
— Завлекаю. На самом деле могу легко составить конкуренцию Плюшкину с Коробочкой. Запросто, — я сделал лицо Скупого рыцаря и трагикомично закивал головой.
— Вот, значит, в чем истина! А я-то думала…
— Я раскрыт!
— Бедная я, нечастная, — запричитала Юля.
— О горе, мне горе! — вторил я.
На наш спектакль начали оглядываться посетители выставки.
— Похоже, мы вместе с тобой можем конкурировать с лучшими образцами искусства американских авангардистов, — она смущенно взяла меня под локоть и потащила к выходу.
— Это легко! И совершенно бесплатно! — я подмигнул пялившемуся на нас народу и обнял Юлю.
Выставка удалась на славу.
Похищение
Юля пробежала мимо вахты и зацокала каблучками по асфальту. До седьмого корпуса университета было две остановки на троллейбусе, минут двадцать пешком. Она решила не пользоваться городским транспортом. Веселое летнее утро располагало к пешей прогулке. Юля шла по тротуару, параллельно дороге, наблюдая за двумя потоками машин, и размышляла о Евгении.
Ее все время терзали одни и те же сомнения: «Что-то тут не так. Не может быть в одном человеке только хорошее. Нельзя втиснуть в одну телесную оболочку столько силы, ума, теплоты, ласки, чистоты, нежности, доброты, терпения и такта. А если и можно, то не должно ей так повезти — не может ее, простую девчонку из провинции, полюбить такой человек. Или, все-таки, так бывает? И такое случается? И любовь она действительно, такая, как пишут в книгах: светлая и чистая, глубокая и дурманящая? Терпкая и сладкая, как дикий мед».
Она шла и улыбалась своим мыслям.
Вдруг тень тревоги пробежала по ее лицу: «Дела только эти его непонятные. Пистолет, нож какой-то хитрый в тумбочке. Что ни спросишь на эту тему — отшучивается. Не бандит же он, в конце концов. Женя просто не может быть преступником. Лицо у него совсем не такое, как описывает Чезаре Ламброзо — ни выдающихся надбровных дуг, ни выпирающей челюсти. Нет, не может ее милый Женечка быть связанным с преступным миром. Никак не может. Но тогда, как же объяснить…»
Размышления ее прервал улыбающийся, молодой, коротко стриженый, крепкий парень, который вырос перед ней как будто из-под земли:
— Будьте так добры, подскажите, пожалуйста, как добраться…
Что он сказал дальше, она не услышала — рядом раздался визг покрышек. Юля и ойкнуть не успела, как оказалась на заднем сиденье автомобиля. Стриженый улыбаться перестал — он довольно громко и отчетливо ей угрожал, густо перемешивая свою речь матом:
— Тихо, мочалка… не дергайся… мы тебя…
Разобрать его слова в полном объеме она не могла, предчувствие чего-то страшного притупило способность слышать и чувствовать. Понимание того, что ее увозят в неизвестность, сковало руки и ноги, парализовало речь и отключило слух:
— Мамочка, — одними губами едва слышно прошептала она.
Стриженый наконец-то справился с полами своей легкой жилетки — достал из кармана шприц-тюбик. Игла вошла в худенькое предплечье девушки. Та вздрогнула. Ее глаза заволокло туманом. Она обмякла.
— Порядок, Кныш, замарафетилась коза, — стриженый расположил бесчувственное женское тело на заднем сиденье.
— Не претворяется?