"Царского имени колхозник" ждал ответа, и Андреас сказал:
- Ты начал с ног н танцулек.
- В одном месте говорят - танцулька, в другом - гулянка, народ поизысканней называет - совместное времяпрепровождение, а когда собираются руководящие товарищи, пьют либо с гостями, либо без них, тогда в газетах пишут, что состоялся прием или банкет, а все один кутеж, одна гульба. Так что танцульки или банкеты мне теперь заказаны.
Старик снова закхекал, прищурив свои живые глаза, которые почти исчезли в морщинах, - Андреас заметил, что морщин у Никотая заметно прибавилось. Но седины в 'волосах до сих пор не было, волосы были по-прежнему как смоль, и не поредели они, хотя за плечами у старого, должно быть, все уже семьдесят. Курвитс посерьезнел и продолжал:
- О ногax могу сказать только то, что трактор нанес моим ходулям последний удар, чего я знать наперед не мог. Кто в трактористы идет, должен быть здоровым и крепким мужиком. Трактор стряс мой хребет, как тисками сдавил меж позвонков нервы, которые к крестцу и к ногам идут. Воспаление суставов одно было бы еще полбеды...
- Так что к воспалению суставов прибавилось еще воспаление нервов, вставил Андреас.
- Доктора так говорят. Спорят между собой, что там у меня на самом деле. Два воспаления или одно. Сам я не могу различать, когда ноги болят от воспаления суставов, а когда от воспаления нервов. Одна и та tee боль. Ноги прямо напрочь сдают.
- Боль есть боль, - согласился Андреас.
- Хлеб тракториста - тяжкий хлеб, - сказал Николай Курвитс. - С виду работа легкая, сиди в кабине и знай только двигай руками и ногами, гусеницы, или, как в последнее время, колеса, сами везут. У тракториста должна быть и сила, и упорство, и упрямство, в сметка. Рычаг старого "Сталинца" требовал двадцатикилограммового усилия, тягаешь его целый день, будто культурист какой или силач-гиревик свои гири. Потом на гусеничные тракторы поставили гидравлику, чуть легче стало. На "Беларуси", конечно, проще, меньше нужно тратить сил, но и там не нарадуешься. Если бы только рычагами двигать или руль крутить, как на колесном тракторе. Тянуть и жилиться надо все время, солнце тебя в кабине жарит, снаружи ветром прохватывает. Погода ранней весной и поздней осенью обманчивая. А трактористу всегда нужно быть на месте - и в дождь, и в снег, и в слякоть тоже. Трактористом я недолго пробыл. Здоровье поддалось железному коню. В шестьдесят два года в пастухи подался. Волос у меня черный, черный волос и раззадорил баб, начали доярки поить меня сливками, я, правда, противился, мол, чего зря глазами водите, нет у меня ног, чтобы гоняться за вами. А бабы в ответ: они, дескать, и не побегут от меня, сами в руки дадутся. Старуха потребовала, чтобы я оставался дома. Она у меня за молодняком ходила. Пообещала сама и кормить и одевать. Теперь многие мужики, даже помоложе, за счет баб живут, но мне на-хлебницкая доля не по нраву. Из пастухов переквалифицировался в кочегары. Грею котел в новом правлении. Мы построили целый дворец: контора, клуб, физкультурный зал - все под одной крышей, фотография была во всех газетах таллинских, в районную дворец наш не поместился, размер у газеты маленький. Но, видно, и эту работу придется бросить, хоть отопление н мазутное, поворачивай только вентили и следи за манометрами. Котлы тоже не просто так мне доверили" потребовали экзамены сдать. Ничего, справился. Голова еще варит, и Душа куражу полна, вот ноги, жаль, не позволяют карьеру делать. Теперь уже и в плечи стреляет. Иногда так сдавит грудь, что и не продыхнуть. Как только оправлюсь хоть немного, пошлют меня на мызные, что значит колхозные, деньги и бумаги в санаторий в Нарва-Йыссу. У нас, у колхозников, теперь там свой санаторий, другой в Пярну строится. Старуха, правда, на дыбы встает, ты же мою Мариету знаешь, есть, мол, у нее муж или нету его, грозится в Москву пожаловаться, если уж здесь, в Эстонии, не найдется власти, чтобы меня к порядку призвать. У нас, у эстонцев, обязательно должно быть такое место, куда можно обратиться и наклепать на любезного своего собрата.
Лицо Курвитса хоть и съежилось и сморщилось, но беседа текла складнее прежнего.
- Значит, у вашего колхоза крепкая, видать, основа, - сказал Андреас.
- Еще бы. Молодые, грамотные, предприимчивые мужики во главе - одни агрономы, зоотехники, инженеры, экономисты. Экономические показатели, как теперь говорят, хорошие. Плановые и сверхплановые обязательства выполняем, из Таллина и Москвы получаем премии и красные знамена, кто хоть немного работает, тому либо орден на грудь, либо грамоту дадут. Даже мне "Знак Почета" повесили... Так все ничего, только вот председатель склоняется к культу собственной личности: когда в контору ни заходишь, шапку должен под мышкой держать. Вот я и говорю, что мыза. Объясни, дорогой парторг, - для меня ты останешься парторгом, - не в обиду будь сказано, почему люди на высоких постах начинают считать себя непогрешимыми? У того же председателя нашего вокруг десяток подручных, которые поют ему осанну. Работу делают все, а почетный венок надевают на голову одному. Куда же мы так придем?
- Эту беду можно исправить, - сказал Андреас.
- Парторг у нас мягкий, - вздохнул старик.
- Тогда самим надо покрепче быть, - посоветовал Андреас.
- У меня к тебе еще и другой вопрос. - На лице Николая Курвитса появилась усмешка. - Вот в чем дело. Раньше колхоз портил людей тем, что платил им за работу гроши, теперь деньги губят людей. Ты говорил, что пьянство порок капитализма, а сейчас лакают еще больше, чем при Пятсе.
"Царского имени колхозник" лукаво глянул на Анд* реаса.
- С экономикой легче справиться, чем с человеком, - отозвался бывший парторг волости.
- Это ты верно сказал, Железноголовый, - согласился старик. - Сам-то хоть знаешь, что так тебя величали? Больше честью было, чем бранью. Тебя и теперь еще у нас помнят. После того как волости отменили, надо было к нам идти в председатели. Знаю, что на тебя жаловались, но председателем мы бы все равно избрали, если бы только сам согласился. Разве Яска Пыллумяэ не говорил с тобой?