Заколдован оказался только отец Аннетт. А мама пыталась его остановить. И вот уже много дней она не видела ни одного, ни другую, и старший брат велит ей об этом не думать — а она думает и думает.
Информации было так мало, что господин Видок понял — разговора с другими цыганами не избежать. Только говорить с бывшим легавым они, пожалуй, не станут. Он задал Аннетт вопрос — если бы она ответила «да», была бы надежда. Аннетт ответила «нет», но потом добавила кое-что, от чего господин Видок воспрял духом.
***
— Вот ты каков, Габек! Карон не так много говорил о тебе, но всё же он был добрым товарищем, и я пришёл на помощь сразу, как она понадобилась! Здоровья тебе и всем твоим близким, брат Карона!
Тот, кого назвали Габеком, вздрогнул и обернулся. Вздрогнули и все, кто сидел возле очага в убогом домишке, где разместилось всё племя Аннетт, и принялись рассматривать пришельца. Без сомнения, цыганом он не был, да и не стал бы цыган обращаться к своим на французском языке. Вошедший был не совсем уж стар, но и не так, чтобы молод; не высок и не низок; волосы у него были рыжеватые, кудрявые, и такие же бакенбарды, глаза — серые и обыкновенной формы, нос — прямой, не слишком большой, хотя и совсем не маленький, губы не тонкие и не толстые, подбородок круглый и чисто выбритый. Изо всех особенных примет можно было заметить только, что гость широкоплеч и, видимо, очень силён. Опыт говорил цыганам, что в трости в его руке наверняка есть, что называется, начинка.
— Кто ты такой и что ты, ч... ч... — поймав себя за язык, чтобы не накликать лишней беды к уже свалившейся, обратился к гостю Габек. — Что ты сделал с нашими собаками?
Обыкновенно цыганские собаки чужаков не кусали, чтобы не было потом разборок с полицией, но лаяли очень громко и задерживали робких душой, щёлкая зубами подле человеческих лодыжек. На этот раз ничто не предупредило цыган о незваном госте, и это пугало.
На самом деле, конечно, это Аннетт одним ей известным способом успокоила собак во дворе, но Видок с ней условился, что цыгане об этом не узнают.
— Как, разве ты не видишь? Я думал, меня все нормальные воры знают, я же предатель всего воровского племени, бывший полицейский, тот, кто поймал Алхимика. Как, ты думаешь, может избавить от колдуна тот, кто сам с ведовством не знается? Как, ты думаешь, столько лет может входить в банды неузнанным тот, кто не умеет менять внешность? Я — Эжен Франсуа Видок, друг Карона. Мы с ним одно время вместе ходили, и в память об этом я цыган никогда не трогал.
Это было правдой: в обязанности Видока допрежь входила охота только за огромными шайками, убийцами, грабителями, профессиональными ворами. Маленькие цыганские племена, хотя и не сторонящиеся мелкого воровства и мошенничества, его делом не были. Но о Видоке, как он и догадывался, они слышали — хоть и не от Карона, который Видока-то и знал некогда под другим именем.
— Он оборотень... Он меняет рост и лицо, может обернуться женщиной, об этом все говорят, — сказала мать Габека по-цыгански. Видок её не понял и внутренне напрягся, зная, какой авторитет в цыганских семьях у старух. Вели она сейчас растерзать его на клочки, и драка выйдет очень тяжёлая. Но виду сыщик не подал и с почтением ей поклонился, спрашивая:
— Не матушка ли вы Карона? Мне кажется, я видел вас возле Лувена, когда мы с ним шли из Мехельна.
— Я его мать, — сказала старуха. — Так и есть, я видела тебя там, я тогда ходила ещё с Кароном. Все, кто ходили тогда с Кароном, после смерти его здесь. Узнаёшь ли кого-то ещё?
Видок обвёл глазами комнату и вздохнул:
— За эти годы дети выросли, юноши и девушки переженились, мужчины и женщины состарились... Только ваше лицо мне знакомо.
— Я тебя помню, ты сбежал тогда от нас, только мы заговорили о деле, — подала голос другая женщина, лет, может быть, сорока. Она смотрела на Видока прямо и недоверчиво, не делая, как другие, знаки от колдовства.
— Я сбежал, только мне донесли, что легавые, идущие по моему следу, подошли слишком близко, — возразил Видок. — Хорош бы я был товарищ, если бы меня арестовали ночующим у цыган и всех цыган потащили бы в полицию. Я ведь тогда сбежал с каторги. Я много раз бежал с каторги...