Картина выцвела, пожелтела. Липкая чернота заполнила ее по краям, медленно подбираясь к самому центру, поедая горы, море, поедая людей. И вот нас осталось только двое, но тьма так просто не сдастся, она пожрет и эти две одинокие фигурки и в мире больше не останется ничего, кроме всепоглощающей черноты.
Я толкнул дверь.
Тихий скрип и тишина. Серые призраки мебели мирно покоились в темноте пустой квартиры. Отчего-то было очень больно. Что-то липкое удушающее поднялось изнутри и ухватило меня за горло. Я готовился, но не был готов. К такому невозможно приготовиться.
Шаг, еще шаг. Звук шагов казался оглушающим в пустой квартире.
Тихий мелодичный звук. Такой звук не может родиться на кладбище разбитых надежд. Я прислушался. Я был уверен, что мне это только чудится. Этому звуку здесь не место. Он просто не может здесь быть.
Звук повторился. Кто-то медленно водил по струнам металлическим медиатором. К нему добавился звук голосов. Двух голосов.
Я застыл. Просто боялся двинуться, чтобы не разрушить эту хрупкую и от того такую волшебную иллюзию. Даже мое сердце боялось биться, не решая ускоряться под напором адреналина в крови.
Мелодия полилась гладким щелком, охлаждающим разгоряченное тело в жаркий день. Тихо запел один женский голос, и в ту же секунду к нему присоединился второй. Я знал эти голоса, и я их любил. Каждый по-своему.
Все еще отчего-то медленно ступая, я вышел из коридора в гостиную и тихо прислонился к стене, не желая их беспокоить.
Джесс медленно водила медиатором по струнам старенького Телекатсера, который я купил ей еще в восемь лет. Она хотела именно «санберст», чтобы подобно Кобейну покрасить его в синий оставив только островок оригинального цвета в виде сердца.
Джесс пела свою любимую My Song из «Angel Beats». Даша была ее вторым голосом. Мороженке всегда нравилось, как эта песня звучит именно в таком исполнении: две вокальные женские партии. Она говорила, что именно в таком варианте песня приобретает свой уникальный характер и раскрывается полностью.
Даша заметила меня первая и грустно улыбнулась. Джесс делала вид, что не видит меня или просто не хочет видеть. И снова вроде слова те же, но господи, какая между ними колоссальная, смертельная разница. В первом случае я смогу ее понять и пережить это, а во втором... я просто умру на месте.
Но все это сейчас не имеет никакого значения. Она здесь. Сидит на моем диване. Играет на любимой гитаре. Ее маленький кулачок крепко сжимают ободранный медиатор. Пальчики ловко прыгают по ладам. Глаза закрыты. Тело расслабленно. И она поет. Ах, как она поет. Ее голос пробуждает во мне что-то. Что-то что казалось, совсем недавно умерло, что-то, что казалось мне уже не вернуть.
Джесс здесь, а больше мне ничего не надо. Только стоять в этой темноте и слушать ее голос. И пусть она больше не захочет говорить со мной, смотреть на меня, достаточно и того, что я могу ее видеть.
Песня закончилась. Девушки протянули последнее «аригато» и замолчали. Мелодия все еще звучала, наполняя комнату чарующим ароматом волшебства. Волшебства другой жизни, чужой жизни. Жизни, в которой ты ни за что ни в ответе. В которой все плохое происходит с другими. В которой ты всего лишь сторонний наблюдатель.
Но вот мелодия оборвалась, возвращая нас в жестокую реальность. Возвращая нас в мир, в котором нужно что-то делать, что-то говорить, мир, в котором нужно смотреть друг другу в глаза.
Джесс еще раз провела по струнам. Медиатор медленно опустился в низ. Левая рука откинула волосы со лба. Глаза открылись. Два голубеньких кусочка неба обратились ко мне.
- Привет, папочка.
Последний раз удар такой силы я получал от Марины, в тот день, когда она сказала, что беременна. Я помню, что тогда согнулся пополам не в силах говорить, не в силах вздохнуть. Маринка очень испугалась. Она считала, что я испуган, что я сбегу. А когда увидела слезы на моих глазах, расплакалась вместе со мной. А потом мы долго смеялись.