- Пап?
Я открыл глаза. Встревоженное лицо Джесс нависало надо мной.
- Все хорошо, папочка?
- Да, - я тряхнул головой. Почему она спрашивает. – Все хорошо.
- Ты плачешь, папочка.
Я провел рукой по лицу. Ладонь была мокрой.
- Я просто очень сильно тебя люблю, Джессика.
Ну вот. Я сказал это. Я назвал ее Джессикой. Не Джесс, не обезьянка, не мороженка, не девочка моя. Я сказал Джессика.
Джесс лукаво на меня смотрела, покручивая волосы. Точь-в-точь как ее мама пятнадцать лет назад, когда мы только познакомились.
- Тебе же не нравиться это имя.
- Зато мне нравишься ты.
- Это хороший ответ папочка. – Звонкий смех.
- Я понял это, когда тебя дали мне на руки. В этой нелепой розовой шапочке. Сморщенной. Что-то ворчащей и пускающей слюни.
- Фу-у-у.
- Ты затихла у меня на руках, схватила меня маленькими ручонками за палец и улыбнулась. Тогда я понял, что мое сердце теперь навсегда принадлежит тебе, и я буду любить тебя вечно. И мне совершенно неважно как тебя зовут. Хоть Джессика, хоть Женевьева.
- Миленько.
- Я бы любил тебя, даже если бы твоя мама окончательно пошла в разгул и назвала тебя совсем уж диким именем... например Оля.
Джесс рассмеялась и плюхнулась на диван.
- Хочешь, чтобы я теперь принес тебе что-нибудь?
- Хочу мороженку.
Пришло мое время лукаво улыбаться. Ну конечно мороженку. Что же еще может хотеть это хитрющее маленькое создание?
- Сиди здесь.
Я встал и отправился на кухню. Хрустальная чашечка под мороженое лежала в правом ящичке. Всегда в правом. Я открыл морозилку. Выбор был огромным. Весь нижний ярус морозилки был отдан под большие контейнеры с мороженным.
Я взял ложку и принялся размышлять. Стоял с минуту, а затем принял решение сделать свое фирменное. Я накладывал шарики всех сортов и цветов радуги. В вазочку пошел ванильный шарик, шоколадный, фисташковый, банановый, клубничный, с хрустящей крошкой чего-то мне не доступного. В промежутки я накидывал кусочки бананов, ягод и кокосовой стружки. Залил это все тремя видами сиропа и выдавил сверху целую гору взбитых сливок.
- «Мороженное безумие»? – хмыкнула Джесс, когда я вошел в гостиную.
- Именно, моя госпожа. Все для вас. – Я услужливо склонился и протянул ей свое «творение».
- Садись, поешь со мной, папочка.
- С удовольствием, сладенькая моя.
Мне показалось, или мои осколки стали потихоньку склеиваться?
4. Как смотрят сквозь замочную скважину.
Полчаса мы молчали. Уплетали мороженое за обе щеки и только довольно пыхтели. Съесть это «безумие» было задачей сложной даже для двоих. Молчание меня не тяготило. Не тяготило и Джесс. Мы любили иногда помолчать. Это нас объединяло. Сладость мороженного помогла мне смыть горький привкус сегодняшнего дня и ненадолго забыть обо всем. Я думал лишь о том, с каким усердием дочка орудует ложкой.
Стакан с виски бездушным куском стекла забытый стоял на журнальном столике. Напиток поблескивал янтарем в свете неона.
- Что у тебя с работой, папочка?
После получаса тишины голос Джесс заставил меня вздрогнуть.
- У вас там что-то бабахнуло, - заявила она, старательно вылизывая ложку. – И неплохо так бабахнуло.
Господь всемогущий, я и забыл, что всего в полуквартале от нас неровной линией протянулось полицейское оцепление. Радость от воссоединения с дочкой попросту вытеснила все остальные мысли.
- Не знаю, мороженка, - пожал я плечами. – Меня в известность не поставили.
- Ты не звонил на работу?
- Служебные предписания требуют в подобной ситуации ожидать дальнейших распоряжений свыше. Если мне не позвонили, то я там не нужен. К тому же наверняка сработали протоколы безопасности и башню изолировали от внешнего мира. Перекрыты все каналы связи.
- И тебе совсем не интересно?
- Интересно, но я ведь уже сказал, что все каналы перекрыты.
- Прямо-таки все? – Ехидная улыбка на лице дочери заставила меня усомниться в своих словах.
- Если что-то еще и открыто, то у меня к ним доступа нет.
- Это вовсе не означает, что его нет у меня, папочка.
Джесс протянула мне пустую вазочку и как бы между делом поинтересовалась:
- Хочешь, я посмотрю?
Хотел ли я? Точно не могу сказать. Скорее всего, нет, не особо. Все чего я сейчас хотел, и так уже сидело рядом и довольно облизывалось. А работа? Даже не знаю, еще час назад, я думал, что ничего кроме нее у меня не осталось, а вышло совсем наоборот. Как раз работы у меня могло и не остаться. Иронично.