На меня повеяло холодом. Предчувствие беды навалилось подобно снежной лавине: залепило рот, забилось в легкие – не вдохнуть и не выдохнуть – и лишило зрения. Липкое, серое, гнилое окружило меня со всех сторон.
- Марин? – промямлил я.
Она стояла ко мне спиной, и потому я не мог видеть ее лица, но богом клянусь, я увидел эту пресловутую бледную полоску ее губ. Появилась ли она на самом деле? Исказила ли лицо моей жены? Пока не увижу, узнать я никак не могу. Идеальное состояние суперпозиции. Котяра Шредингера бы позеленел от зависти. Я даже увидел, как он выгнул спину, трубою вскинул хвост, услышал, как он тихо зашипел. Гребанный кот Шредингера всю нашу совместную жизнь маячит у меня на горизонте.
- Знаешь, Сережа, - спокойно начала Марина, поворачиваясь, - это все твоя вина. – Губы сложились в тонкую линию. Побелели. - Сколько раз я тебе говорила не показывать ей этот китайский бред?!
- Японский, - хрипло вставил я.
- Сколько я тебе говорила не дарить ей весь этот электронный хлам? Не баловать ее! Быть с ней строгим! – Она не слышала меня. Она вероятно даже не видела меня. Просто говорила прямо в лицо, постепенно выкручивая регулятор громкости.
- Но нет, - продолжала Марина. – Ты все носился с ней, как в жопу ужаленный. Моя малышка, моя мороженка, хочешь, папочка покажет тебе «Калитку Шейна»? – кривлялась она, очень достоверно пародируя мои сюсюканья.
- «Врата Штейна», - поправил я.
- Неважно!
Ее крик стал привлекать людей. Глаза за столиками обратились к нам и теперь взирали они с любопытством. Семейная ссора – чем не бесплатная мыльная опера?
Я начал было открывать рот.
- Молчи, Сергей, лучше молчи! – взвизгнула Марина. – Ты и так уже сказал достаточно. Я каждый вечер проклинаю тот день, когда ты впервые произнес при дочери это слово – аниме. Я ведь знала, что ты фрик, и какого черта я пошла за тебя? Должна была ведь дура понять, что ты испортишь нашего ребенка, что будешь плохо на нее влиять. Это все ты виноват! Ты! Ты! Ты! – Острый наманикюренный пальчик трижды пронзил мою грудь с левой стороны. – Она стала такой из-за тебя. – Рука взлетела в воздух, указывая на Джесс. – Она замкнулась в себе из-за твоих дебильных мультиков для дебилов. Ты сам дебил и из дочки нашей сделал дебилку. Как же я...
- Заткнись! – прервал ее внезапно пронзительный возглас.
Мы обернулись. Джесс стояла стиснув кулаки, костяшки пальцев побелели. Она с несвойственной двенадцатилетним девочкам яростью смотрела на мать.
- Джессика... - Марина выглядела как человек, которого на полной скорости сбил грузовик.
- Закрой свой поганый рот! – снова завопила Джесс. Выходило не хуже чем у ее мамы.
Я смотрел на дочку, не отрываясь, силясь понять, чем же вызван этот ее внезапный срыв. Можно было бы предположить, что частые ссоры в семье могли неблагоприятно сказаться на ребенке, но все дело в том, что ссор-то как таковых не было. Были лишь плотно сжатые губы.
- А ты не думала ли, мамочка, - две слезинки сорвались с лица Джесс и упали на горячий асфальт, - что мое поведение связано с твоими поступками?
- Что? Я? – Сама мысль об этом была для Марины дикой.
- Ты думала я еще маленькая... слишком маленькая, чтобы все понимать? – кричала Джес и вместе с ней, казалось, кричала вся улица. Ревели двигатели пролетающих автомобилей, визжали тормоза, клаксоны били по ушам своей внезапностью. Удары каблуков о брусчатку, звонкие застежки кейсов, бесконечное гудение голосов. Все это составляло отличную композицию для разыгрывающейся у кофейни драмы.
- Джессика.
- Но ты сама говорила, мамочка, что я особенная, помнишь? – В голосе Джесс проскакивали истеричные нотки, глаза полыхали безумием. – Может быть, в шесть я еще ничего не понимала, но мамочка, теперь-то я понимаю все!
Марина отчаянно качала головой, рот лишь беззвучно открывался. Я удивленно крутил головой, переводя взгляд с жены на дочку. Кажется только один актер этой нелепой драмы не получил сценария, не знал своих реплик.
- Поэтому хватить винить во всем папочку! – Удар ножкой об асфальт – совсем как мама. Еще две слезинки сорвались с подбородка. – И начни винить во всем себя!.. Или тех мужиков, что ты водила в наш дом!
Сцена, камера, мотор! Крики улицы стихли. Машины замолкли. Быстрый выстрел в голову. Боль. Падение. Темнота. Идеальная жизнь? Идеальная жизнь, мать вашу – это лишь стекло. Хрупкое, незаметное, пока на него не налетишь с размаху. И тогда, лежа на земле с простреленной головой и болью, отчего-то в груди, в падающих на тебя осколках ты увидишь, как спадает иллюзия нерушимости и как рушится твой карточный домик. Стекло живет, пока не налетает на преграду, имя которой – реальность.