Он никогда не принимал и не смог бы принять участие в охоте, когда дичь ставится в безнадежное положение. Это охота с вертолета, преследование обезумевших четвероногих на автомобиле, ослепление фарами, истребление китов на быстроходных кораблях, с помощью радаров и самолетов. Ему отвратительно убийство медведя, когда беднягу поднимают из берлоги несколько вооруженных до зубов молодцов. Еще его отвращало от охоты добивание подранков. Он на всю жизнь запомнил, как однажды подстрелил бекаса. Еще живой, бекас сидел неподвижно на самом краю песчаной косы, посреди мелкой речушки. Он вброд подошел к птице. Ему показалось, он уловил в ее глазенках обреченность и ужас. Стрелять еще раз не имело смысла, бекаса бы просто раздавило дробью. Душить и резать он не мог. Он стволом коснулся его головки. Бекас втянул ее в плечи, как человечек. Весь сжался. И отшатнулся. Он пригнул стволом его головку к воде. И окунул. Головка выскользнула. Птица, пошатавшись на лапках, осталась на месте. Он еще раз. Два небольших пузырька выскочили из клюва в воде, и бекас свалился мертвый на бок. А он почувствовал глубокое омерзение к самому себе.
А в тот раз он шел охотиться из ружья на рыбу. Играющие зеркальные карпы били хвостами по озерной закатной тишине. Идя по берегу озера, он вдруг заметил движение в камыше. Всмотрелся и увидел цаплю. Она плавно шла, покачивая длинной, как тростник, шеей. И вдруг выскользнула из камышей и остановилась в полсотне шагов от него. Крыло у нее бессильно висело. Словно она держала под мышкой тряпку.
Из леса вышли хуторские ребятишки.
— Жива еще носатая, — сказал один.
— Харчей тут хватает, — добавил белобрысый малыш.
— Харчи тут везде квакают, — пошутил первый. Ребята засмеялись, а первый похвастался: — Мы ее тут вчера за нос водили. Только пьявок много присосалось к ногам.
Юлиан посмотрел им вслед без улыбки. Ребята скрылись, а он остался с цаплей один на один. Ему было жаль ее. Зимой она замерзнет. До зимы, если и доживет, ее замучают местные ребятишки. А взять ее в хутор некуда, там те же дети начнут ее пытать. Она страдает от раны, боль в крыле, наверно, невыносима. Страдает от зрелища летящих цапель. От их призывов. От их игры. От их здоровья. А когда они станут улетать на юг, она рванется вслед и, вскрикнув от боли, уткнется носом в свою водяную могилу. В нее она и вмерзнет зимой. Цапля обречена. Обречена на сплошные страданья. На унижение. На мучительную смерть. Он знал твердо: он бы хотел в этом положении мгновенной смерти. Он бы мечтал о ней. Увидев человека с любым оружием, даже с топором, он бы попросил его добить. Умолял! И хоть он тогда еще не читал дневника тети Киры, но понял бы ее тогдашнее желание в вагоне, чтобы поскорее ее расстреляли.
После небольших колебаний, правда с тяжелым сердцем и с жестоким ощущением необходимости, он решился. Цапля стояла, выйдя на полшага из камышей. Голова ее на длинной шее выглядела гордой. Цапля ждала, может быть, ждала добра? Цапля смотрела на него, на черное дуло. И стояла спокойно. Птице стоило сделать два шага в сторону, и она слилась бы с камышом и спаслась от свинца. Но вместо этого она вдруг сделала шаг к нему. К нему! Беззащитная, глупая. Ведь не бывает же среди цапель самоубийц!
Он вскинул ружье и, почти не целясь, выстрелил. Цапля остановилась, совершенно открытая. Повернула голову, взглянула на озеро, словно прощаясь, и опять уставилась на него. Спрячься, дура! Ну что же он смалодушничал, а как лошадей, сломавших ногу, добивают!
Он прицелился, выстрелил и от волнения снова промазал. Может быть, дробинка и попала ей в шею, он видел: шея, как ветка, сильно дрогнула. Он, опустив ружье, долго смотрел на цаплю. Подождав немного, она повернулась и величаво скрылась в камышах. Волоча крыло.
Возвращаясь домой, он думал, что никогда не был в силах постичь психологию тех, кто расстреливает. Где-то на земле в тюремных дворах стреляют. И даже в невинных. Ведь для явно добрых целей, для доказанного отчетливо добра и даже не человека убивать невыносимо тяжело.