Д. Д. абсолютно успокоился и, вернувшись к себе, в дом отдыха, искупался. Отвез Симе платье и халат, потом снова загорал и купался. И, верный установленному распорядку, ровно в назначенный час появился на теннисном корте в своей ослепительно белой форме.
Но этот случай заставил Д. Д. опять всерьез задуматься над тем, что же такое для него Сима: чувство местного значения или нечто большее? Вот снова он убедился, что красота, и женская, да и всего мира, тоже суть такая же мимикрия, делающая незаметной притаившуюся смерть. Солнечное море, чуть не погубившее ту, доверившуюся ему женщину, заплывшую к горизонту, эти прекрасные горы, скрывающие пропасти, и красота Симы, тоже едва не стоившая им обоим жизни, — это всё явления одного рода. Везде мимикрия. Аристотелевское добровольное сумасшествие можно отнести к любви точно так же, как и к вину. А это ему второе в жизни предупреждение свыше! Какая разница, чем залюбоваться, заворожиться: змеем, как в детстве, или женщиной.
Но и совсем отказываться от Симы не по-хозяйски. Не надо только, чтобы заходило слишком далеко. Впрочем, пока и заботиться об этом смешно, такой она оказалась недотрогой! Нелегкий орешек, степень недоступности больше, чем у Монблана.
11
Через день Симе стало намного лучше. Навестив ее и вернувшись в прекрасном расположении духа, Д. Д. поставил машину в тень и поднялся было на крылечко санаторного коттеджа, когда из кипарисовой гущи вдруг раздалась знакомая с детства частушка:
Д. Д. вздрогнул и обернулся. Что это?! Этой частушкой его всегда дразнил Юлиан и еще вечно присочинял к ней варианты. Д. Д. никогда не обижался, хохоча вместе с ним. Но голос вроде не его, да и откуда бы он здесь! И вдруг:
— Юлька?! Ты?! Какими судьбами?!
Из кипарисовой гущины выдрался взлохмаченный Юлиан и вспрыгнул на крыльцо. Братья обнялись.
— Бежал из заключения, отсиживаюсь в кустах!
— Чего же не сообщил?
— Обожаю сюрпризы, ошарашить!
— Я поговорю с директором, у нас тут…
— Недостоин, снял комнатушку. Мне после тамошнего и шалаш покажется раем. А тут отдельная камера, десять минут до моря. Вулканический рай! У меня чуть не лопнуло сердце от здешней красотищи! Митька, я понял одну великую вещь: судей нужно назначать только из бывших невинно осужденных! Да, только с такой справкой и допускать на эту должность!
— Ты не изменился! А я думал, тебя там переломили…
— Приглашаю отобедать в забегаловку. Все, без исключения, должны хоть немножко посидеть в тюрьме! Чтобы ценить всерьез вот это все, и даже просто такой вот кустик, и малый ручеек. И тебе посидеть бы в первую очередь.
— У тебя седина!
— Зато у тебя ее нету.
Юлиан вдруг вытащил из кармана клеенчатую тетрадь и, потряся перед носом Д. Д., добавил угрожающе:
— Но будет! Вот кто пережил в жизни, так это тетя Кира, твоя собственная мать! А ты ее в богадельню? Будет у тебя седина, я тебе организую!
— Это только проект, но уже, значит, доложили!
— Да мы к себе ее лучше возьмем! А ты с Клавой действительно как в море корабли?
— Да. Что это за тетрадь?
— Дневник тети Киры, я переписал, чтобы ткнуть тебе…
— Ладно, прочту. Да что мы здесь торчим! Купаться и обедать, там и поболтаем!
На пляже Д. Д. сказал:
— А ты знаешь, я тут мог бы в точности, как ты, загреметь в тюрьму. И за то же.
Юлиан вылупился на него.
— Представь себе! — засмеялся Д. Д.
— Ты же ездишь на цыпочках!
— Шерше ля фам.
— Где?
— Под колесами!
Д. Д. подробно рассказал о случившемся с Симой.
— Как же ты разрешил ей?
— Зигзаг души.
— Вот смех, там бы встретились! А у тебя все-таки вода с государственным спиртом, из ларька, а не кровь! Помнишь, ты боялся даже близко к дому подходить, архитекторовому, когда его арестовали. Крыл почем зря свою мать, что она ему посылки посылает.
— И правильно, тогда это было самоубийство.
— А твоя Сима-то молодец, познакомь! Подруги у нее нет?
— У меня с ней все на строго платоническом уровне.
— Знаем твою платонику!