— Даю слово! О, кстати, я тут ей некоторые твои детские афоризмы за свои выдавал, не продашь?
— Плагиат разрешаю, — засмеялся Юлиан. — Я и забыл о своем вундеркиндстве!
Весь день братья провели вместе, выпили, по домам разошлись поздно. Не спалось, и Д. Д. раскрыл Юлианову тетрадь. «Тетрадь II Книги Потрясений». Придумал же, — подумал он. — Потрясаться всякий умеет, а ты попробуй потряси. И чего его все-таки тянет в чужое нутро заглянуть? Норовит через край сердца, словно через какой-то забор, подсмотреть. Неприятно. И так и пышет глазами прямо тебе в душу. Много накатал! Вначале какие-то собственные записи самого Юлиана. Любопытно!» Д. Д. не удержался и быстро пробежал их. Внимание его остановило четверостишие, Д. Д. прочитал его дважды и подумал: «Оригинально!» Читал, шевеля губами, а потом вслух:
«Забавно. Между прочим, чрезвычайно похоже на Юлиана, целиком можно отнести к нему самому. Мир — Юлиан! Юлиан — мир!» Дальше шла запись: «Сейчас время развитой человеческой мимикрии: не выделяйся! А я это вулканически ненавижу». Д. Д. возразил вслух, словно перед ним была не тетрадь, а сам Юлиан:
— Ты, глупышка, всегда жил чувством, а не рассудком. Как женщина. Ты и храбр по-бабьему, глупо, от вулканического отчаяния. Это-то тебя и губило. Мужчина должен уметь подчинять свои чувства, как укротитель тигров. Чтобы тигры превратились в послушных собак. А из тебя, Юлиан, чувства выпрыгивают и рычат на всех, на весь мир. Разве это искусство? А умение жить — это самое высокое, трудное и тонкое искусство! Чтоб все горы в душе и острые скалы втоптать и предстать тихой, спокойной равниной, по которой всем другим приятно пройтись, прогуляться, не боясь оступиться, сломать ногу, споткнуться. Вот в чем мудрость. Тогда тебя будут ценить и любить. Но посмотрим, что там дальше.
А дальше было следующее: «Это годится для Книги Потрясений, всё, что с тетей Кирой. Вот если бы можно было создать заповедник на Территории Времени». Д. Д. подумал: «В общем-то, конечно, любая книга такой заповедник. Но Юлиан все еще мыслит категориями уэллсовской машины времени, дитя. Но надо все-таки и материн дневник осилить, никуда не денешься! А то зачитаешься Юлианом — и родную мать забудешь».
Д. Д. всегда почему-то было не интересно и даже не очень приятно узнавать что-либо о матери давней, дородительской поры. Словно он инстинктивно отказывал ей в праве быть тем, кем она была до него, до его рождения. Ведь та была не мать, а какая-то чужая, совершенно ему посторонняя девушка. И странно, даже непостижимо сознавать, что т а д е в о ч к а и е г о м а т ь одно и то же лицо! Та никак не переплавлялась в э т у в его сознании.
Но отступления не было, он вздохнул и стал читать. И не мог оторваться! Заснул под утро. Хотя и читал словно бы историю чужой девушки, словно бы он попал в иную зону времени, в другой его край, как сторонний наблюдатель. И с интересом следил за судьбой посторонних лиц, не имевших к нему никакого отношения. Именно не читал, а как бы присутствовал незримым свидетелем при той жизни.
…Выпускной вечер в Институте благородных девиц давно уже кажется чем-то эфемерным, неправдоподобным. Это было во сне, не в ее жизни, не в этом мире. И ее первое взрослое платье — мираж. И слезы счастья на глазах родителей, и восторженная уверенность, что впереди ее ждет жизнь-праздник, жизнь-бал, — все это галлюцинации.
После приезда с кожаным Мефистофелем в Казань Кира всю зиму проходила в чужом тоненьком пальто и в легких ботиночках. Первое время работала на бирже труда каталогизатором. Жалованье выдавалось неразрезанными листами керенок, на которых отпечатаны купюры по двадцать и сорок рублей. Из купюр одной зарплаты можно сшить занавес для театра. Пили чай из сушеной моркови, хлеб наполовину с капустой или отрубями. В дни, когда по карточкам выдавали картофель и паточные леденцы, закатывали пир. Леденцы расплывались на блюдце, словно детская краска. Сковорода, на которой жарился картофель, становилась центром мироздания. Потом все благоговейно дремали около крошечной «буржуйки», ее еще называли пчелкой.
Потом Кира перешла на работу в газету, там понадобились владеющие языками.
Однажды идя по улице, Кира вздрогнула, услышав за спиной знакомый хриплый голос, от которого у нее мурашки побежали по телу. Обернулась и увидела широкоплечую складную фигуру, по-прежнему затянутую в кожанку. Чигорин! Тот самый человек, из-за которого она, мама и брат всю ночь молились Николе-чудотворцу, стоя на коленях на грязном полу товарной теплушки. Тот, кто грубо стаскивал мать, лежащую на диване в полуобморочном состоянии, а потом увез ее на своей лошади, поблескивающей лунным лоском. Тот самый! Правда, он же говорил про нее потом, что она «святая девчонка».