— Я вот все-таки вас тогда не расстрелял. Вы думаете, не успел? Нет, не хотел! Мог бы, но не хотел. А вот вы меня сейчас расстреляли, одной своей улыбкой. А потом смехом, будто серебряную очередь дали по мне, по моему сердцу. Выходит, не я, а вы меня к стенке. Я не в обиде, не дурак, все понимаю. Расстрел пустяки, а вот она, высшая-то мера наказания! Самая наивысшая на земле! Но человек все должен уметь выдержать. И такое тоже. Жить с пулей в сердце больней, чем умереть. Кровью исходить, а жить.
Кира тихо сказала:
— Дмитрий Сергеевич, как же вы за те две недели меня так сильно полюбили? Так сильно, что уж прямо высшая мера?
Он сразу поугрюмел.
— Молода ты еще. Недогадлива. Я все это время про тебя думал, с того самого дня, как ты стояла передо мной, под пистолетом. Глаза сверкают, волосы растрепанные, и прямо приказывала: «Стреляйте! Скорее! Слышите!» И другие твои слова тогда, на допросе, у меня все в ушах: «Женщин и детей не расстреливают». Я тогда и понял, ты — святая. Я на портрет твой смотрел, еще у тебя дома, потом хотел увезти, да нянька твоя насмерть встала, хоть стреляй в нее. Я все ждал, как она уйдет, думаю, стащу. А она взяла да и спрятала, что ж, пытать ее, что ли!
«Опять этот роковой портрет», — подумала Кира и снова отвернулась, чтоб он, как прежде, не заметил выражения ее лица и невольную улыбку.
— Думал про тебя и на фронте, и снилась ты мне, и представлялась все время так, что и портрета не надо, без портрета даже лучше, совсем как живая. Меня в Москву с моим ранением решили отправить, к самому высокому начальству под крылышко. А я наотрез отказался, заявил, только в Казань хочу, мол, у меня там родственники. А у меня никого в Казани, да и на всем белом свете. Только ты одна и есть. К тебе и ехал. Без тебя и в санаторий не хотел, оттого и хлопотал о вас с матерью. Вот и все, правда свя́та про солдата.
Говоря, Чигорин смотрел не на Киру, а прямо перед собой, а Кира на него теперь незаметно косилась. Помолчав немного, он вздохнул:
— А ты говоришь, две недели! Санаторная любовь легкая, а моя-то фронтовая. Я тебе не пара, знал наперед, чем кончится, а совладать с собой не мог. С каким отрядом совладал, волки! А вот с сердцем своим чертовым сладу нет. Не сдюжил. Вот оно, высшую меру-то с какого бока я получил. Только ты не виновата, девочка. Из-за меня страдали много, мой черед пострадать.
Чигорин вдруг остановился, схватил Киру за обе руки и улыбнулся такой неожиданной улыбкой, столько в ней света, что она даже похожа словно бы на маленький яркий солнечный взрыв на его суровом лице. Чудо, как она такая в нем уцелела, выжила и проглянула оттуда, из такой темной, окопной, тюремной души. Но именно оттого-то она и казалась еще чудесней. Сперва поразила, как вспышка, а потом Кира невольно залюбовалась: боже ты мой, как это может быть, это детское, наивное, чистое выражение на т о м с а м о м чигоринском, страшном, каторжном лице!
Перед тем как войти в дом, Кира сказала:
— Дмитрий Сергеевич, я решила вообще ничего такого не допускать, пока все на свете не успокоится. Вы задели во мне… сейчас… что-то такое… я пока не могу осознать. Я всегда буду вам очень рада, выздоравливайте, навещайте нас.
— Лучшие друзья получаются из бывших врагов, — сказал серьезно Чигорин. — Помните это и не гневайтесь.
В Казани Киру ждало письмо от Лели, сестра звала в Москву. Жизнь пошла как прежде, но казанские пайки стали вконец невыносимы. И Кира с матерью решили податься на время к знакомым в Сарапул. Переехали, но вскоре и там даже скудные продукты исчезли и пайки стали совершенно казанскими. Прошло несколько месяцев, и вот однажды придя домой после работы, Кира, розовая от мороза, замерла в изумлении на пороге: за столом сидел Чигорин. Увидев ее, быстро поднялся, на лице появилась та же детская улыбка. Вытянув руки по швам, он шутливо, единым духом отрапортовал:
— В армию по здоровью не берут, партия направила руководить снабжением железнодорожников, работаю в Москве, предлагаю вам и вашей маме работать у меня, гарантирую хороший заработок и паек, правда, работы невпроворот, мама согласна, а вы?
Кира засмеялась, пожала протянутую руку.
— Давайте чай пить, я безумно голодна. Обещаю подумать, — ответила она, копируя его четкую армейскую скороговорку и выправку.
— Здесь будет хуже Казани, я ведь сюда как раз по вопросам продовольствия, — сказал Чигорин. И добавил многозначительно: — Хотя и не только! — И вдруг так по-мальчишески подмигнул Кире, что она прыснула.
Когда Чигорин ушел, Кира с матерью после долгих колебаний решились ехать в Москву. К тому же Леля звала, и вроде бы семья должна соединиться. Но на следующее утро свалился с испанкой Коля. Чигорин проявил трогательную заботу и совершил невозможное: привез доктора! И вдруг новая беда: слегла мать, а за ней и сама Кира, температура у обеих под сорок. Ежедневно навещавший их Чигорин заболел тоже. Его немедленно госпитализировали. Врач потом рассказывал Кире, как Чигорин бушевал в больнице и грозил вызвать дружка-пулеметчика, если Кире и ее семье не будет оказана немедленная помощь. Пришлось их тоже госпитализировать. Больница близко от города, маленькие деревянные домики.