— У вас тут дворец!
— Да, — усмехнулась Вика, — кутить так кутить, а не воду мутить. А я дорогая штучка! Мой полковник вытряхнулся будь здоров. Но он хороший малый, одинокий, денег у него вагон.
Глаза ее опять сверкнули вызывающе, словно она ждала от Юлиана укора. Но он молчал. Она сказала:
— Говорят, в этом люксе Гитлер катался. Вообще ничего живем. Вчера мы Леве вместе с моим поклонником-полковником агромадную фруктовую посылку соорудили. И полковник отбарабанил в этот день будь здоров! Он у меня по струнке.
Глаза ее озорно сверкнули, головка гордо вскинулась, подбородок задрался.
— Лева тебе пишет?
Вика засмеялась.
— Письма как дневник, по страничкам присылает, от вас от всех заразился! По часам, по минутам все расписывает. — Внезапно посерьезнев, она добавила: — Это он от одиночества. В Одессу очередную пачку переслала подружка. А в Москве я впопыхах побросала в чемодан шмотки, я ведь прямо с концерта на курорт, времени ни секундочки, открываю тут чемодан, батеньки мои, весь Левка, всё его собрание сочинений прихватила сдуру-то! Я не хотела, чтоб мой полковник читал, ни к чему это, и припрятала. Хочешь? Тут все с самого первого письма, как только он уехал, и по сей день, целый талмуд.
— Очень хочу, быстро вымоюсь и почитаю!
— Да можешь взять с собой.
Она достала целлофановый пакет с письмами, завернутыми в ночную рубашку.
— Ну, ныряй, и заранее с легким паром.
Юлиан заперся и, быстро вымывшись, стал читать, с наслаждением откинувшись на роскошном диване. Это ж мистика, вулканический перст судьбы, что Левка оказался в виде писем в этом люксе вместе с Викой и ее полковником! И он, Юлиан, очутился тут же. Он вытащил первую страничку:
«Вика, родная моя! Буду писать тебе, хочешь ты этого или не хочешь, ежедневно и еженощно, подробно до идиотизма, скрупулезно до кретинизма! В семье, где я рос, ты знаешь, это в роду: все ведут дневники, хочешь читай, не хочешь — нет, твое дело. А я иначе не могу, мне с м е р т е л ь н о необходимо (не гипербола!), чтобы ты была ежедневной! Нет, что там ежедневной — ежечасной, ежеминутной, ежесекундной, ежемгновенной участницей, соучастницей, скрупулезной сопереживальщицей всех, даже самых микроскопических, пылевидных событий моей жизни. Тогда у нас вроде бы общее кровообращение, сообщающиеся сосуды, кровеносные. На клеточном, на атомном уровне заинтересованность друг в друге поможет мне перенести трудности, справиться со всем, и, самое главное, с нашей разлукой!
Вчера ходил по полю и старался угадать: что это — свекла, чечевица, рожь или лесопосадки. Для меня все здесь чистая терра инкогнита. Я самый плохой ученик из всех тридцатитысячников, прибывших в этот республиканский центр. В нашей гостинице хорошая столовая, за ужином страстно захотел еще одну котлету с пюре и компот, очень вредно на аппетит влияют учебные пособия — поля! Но я сдержал безумные порывы и подналег на недорогой хлеб.
Смотрел здесь замечательный фильм «Попрыгунья». Мучительно жаль доктора. Да и ее! Разве птица виновата в том, что она птица! Очень плохо спал и с ужасом думаю о предстоящей ночи. Сосед справа храпит, как две иерихонские трубы, а сосед слева — даже как сводный духовой оркестр из этих же труб. А я всю ночь вибрирую между ними.
Сегодня прибыл из Москвы товарищ, вербовавший нас, теперь они уже не с прежним пылом и заботой относятся к нашим весьма скромным запросам. Это произвело тягостное впечатление на чувствительного Иванова, странный он мужик, давно в партии, работал на производстве, вроде бы должен пообтереться и огрубеть, словно кожа от мозолей. А вот поди ж ты, рефлексирующий интеллигент!
Писем от тебя всё нет. Ходят слухи, что в программу обучения включили поездку на ВСХВ, в Москву. А после избрания и утверждения нас председателями обязательно в Москву, для окончательных сборов и уже фундаментального переезда на лоно природы. Крепко целую, твой председатель».
И сразу же шло следующее письмо, отделенное только новой датой:
«Вика! Я в своем черном костюме в сорокаградусную жару как в доспехах. Завидую собакам, они хоть язык могут высунуть для охлаждения, а мне неудобно — все-таки москвич, член партии! Не сердись, что звоню по ночам, после двенадцати удешевленный тариф».
Юлиан отложил письмо и покосился на бронзовую лампу на столе. Поднял глаза: хрустальная люстра под потолком вся в солнечных блестках.
— Так-то колхозничек! — произнес он вслух и, вздохнув, снова уткнулся в письма.