«Утром в буфете масса народу, появилась колбаса! Запаслись и поехали в передовой колхоз. Председатель малограмотный, в пыльном пиджаке и галифе. Сильное впечатление произвели силосные ямы емкостью в сто шестьдесят кубов, на пятьсот тонн силоса, впервые в жизни увидел, как, впрочем, почти все. Потому что деревня нашего детства, Вешки, воспринималась совсем, совсем не так! Осмотрели строительство животноводческой фермы на двести пятьдесят голов, котельная как в многоэтажном доме, казалось бы, роскошно! Но здание уже дало осадку, потрескались стены, перекосились двери и окна. Вот тебе и показательное хозяйство! И это в шести километрах от центра, и строит не кто-нибудь, а лично сам Государственный Строительный Трест! Правда, номер тринадцать, тут уж колхозу не повезло. Но все померкло рядом со свинофермой, могу выразить чувство только: ужас! Грязь! Зловоние! Темнота и зловоние! Авгиевы конюшни выглядели бы небесным дворцом по сравнению с этим! Может быть, тебе эти сведения пригодятся для танца лебедей?
С т а р а ю с ь з а и н т е р е с о в а т ь с я всем здесь. Если я не добьюсь этого интереса в самом своем нутре, тогда легче удавиться на коровьем хвосте. Стараюсь увлечься, как когда-то древнегреческой философией, улучшением поголовья стада, племенным воспроизводством, а также Юлиановой экономикой и учетом. Вчера в обкоме выбирали себе колхозы, как выбирают дачу: есть ли река, лес, далеко ли железная дорога? И только потом уже интересовались состоянием хозяйства, школами, медпомощью и прочими «мелочами».
Выпало свободное время, и мы с Ивановым пошли в местный ЦПКиО, легли в укромном месте на траву, он пригрелся и заснул, а я опять с тобой! Поймал себя на мысли, что вот таким бездельно валяющимся, просто дышащим, бездумно смотрящим в небо я себя не помню с юности. Нет, вру! Один раз было, я вот так же лежал и писал тебе письмо в Петергоф, и тоже о любви, только она была тогда какая-то совсем не такая! Скорее похожа на саженец. Или на первые всходы. Замечаешь, у меня уже чисто колхозные ассоциации?!
О, мое городское невежество! Я могу мгновенно отличить одного исполнителя Брамса от другого, а здесь надо мной любая корова «ржать» будет. Впрочем, она изучала сельское хозяйство всю жизнь, а я… Как-то мы присутствовали при разговоре одного председателя с подрядчиком о будущем клубе, они выясняли, как рубить углы: «в лапу» или «крюком», разбирали достоинства сосны. А для меня это формулы Эйнштейна: ни бум-бум! Утешало только, что этот председатель сам из двадцатипятитысячников тридцатых годов и сначала тоже ни бум-бум. Подошли к нам двое стариков, пока председатель беседовал, спросили, кто мы и откуда. Мы объяснили, и один старик вдруг искренне — и это самое страшное! — без тени шутки, спросил: «За что же это вас, братцы, за какие грехи?» Иванов растерянно пожал плечами, я гордо вскинул голову.
Набрал в портфель целый гербарий: коноплю, пшеницу, рожь, картофель, гречиху, горох, чечевицу, кое-что из фруктового сада, по ночам не буду спать, а научусь отличать это все друг от друга! Например, вчера впервые в жизни узнал, что полова почти то же самое что и мякина».
«Научился он там чему-нибудь всерьез, просто жизни, или нет?» — подумал Юлиан и заглянул в конец пачки.
«Завтра рано вставать, телятницы жаловались на телят, что те их замучили. Пойду проведу беседу с телятами, чтобы вели себя лучше, стали более гуманными. Провел квалифицированное медицинское обследование больных, которых почему-то всегда считали мнимыми. У большинства оказалась гипертония, верхнее давление двести, двести пятьдесят, а их заставляли работать на тяжелых работах, на солнцепеке! А отказывались — попадали в число прогульщиков. И вот наконец справедливость восторжествовала, непонятно, почему этого нельзя было сделать раньше?»
Юлиан так зачитался, что забыл про время. Очнулся, когда в дверь постучали. Вика вернулась одна, разгоряченная солнцем.
— Хорошо, что ты еще тут!
— Зачитался Левкой. Ты к Левке насовсем так никогда и не переедешь?
— Пока нет. Меня в колхоз — все равно что арфу прицепить к трактору и боронить поле. Пока думаю.
— А если ездить к нему беспрерывно?
— Командировочные, понимаешь ли, на предмет любви и страсти не учтены! Мне во как надоела его щепетильная бедность, гипертрофированная партийность, рыцарская гражданственность!
— Ладно, я пошел к себе. Можно взять письма, я не все прочитал?
— Бери, отдашь в Москве, а то они тут — костер в чемодане! — Вика вдруг рассмеялась: — Не сердись, жизнь есть жизнь! — И она снова молниеносно поцеловала его в щеку.