— Властвовать над слабыми — все равно что считать себя богатым, набив карманы древесной листвой.
— Когда я работала в вашем институте, про вас говорили: он любит сгибать непокорных, ломать строптивых.
Сима смело вперилась в глаза шефу, Д. Д. слегка толкнул ее под столом коленом. Сима вздохнула и сказала отчетливо:
— Не беспокойтесь, Дмитрий Дмитриевич, вы же мне говорили о шефе только самые высокие и прекрасные слова и не лягайтесь под столом. Лучше я перейду на н е л я г а л ь н о е положение, — и она пересела под общий смех и под аплодисменты академика на другой конец стола. — Вы, Дмитрий Дмитриевич, как бы это сказать… своеобразный нравственный самбист, но тут вам нечего опасаться, оставайтесь и за столом нейтралом, швейцарцем.
Шеф сказал добродушно Д. Д.:
— Не мешайте ей, дорогой, я не обидчивая фефела, мне даже очень нравится ваша протеже. Юная прелестная спорщица!
Супруга скривилась еще больше.
— Ее не усмиришь ни как Байрона, ни как Наполеона, вместе взятых, — попытался пошутить Д. Д. Шеф улыбнулся и обратился к Симе:
— Если говорить серьезно, есть еще одна разновидность власти: аппарат, инструмент для осуществления блага, добра своим подчиненным. Тогда они скорее подопечные нежели подвластные.
Сима мрачно усмехнулась и ответила:
— Вся беда в том, что многие начальники думают о себе как о провидцах, о мессиях, им кажется, и к вящему ужасу совершенно искренне, что они, именно они четко разбираются в добре и зле. В черном и белом. Как будто только у них особое чутье на человеческое счастье. В настоящем и будущем. А несогласных — на эшафоты, на виселицы. А в ваших институтских масштабах: уволить с работы или, самое гуманное, не дать продвигаться по служебной, научной линии.
Шеф поддразнил:
— Может быть, Дмитрий Дмитриевич дал вам не совсем точную информацию обо мне и о моем институте?
— Только хвалил, — не удержавшись, выскочил Д. Д. На лице Симы мелькнуло презрительное сочувствие.
— Дмитрий Дмитриевич предан вам, как раб, и вам и вашему институту, — защитила она его. — И Коржиков предан, но иначе.
Д. Д. почувствовал: вот оно! А Сима спокойно продолжала:
— У вас в институте все восхищались им и его работой. И как же не стыдно всем было провалить его на защите докторской! Открыто все «за», а при тайном голосовании «против», как же это могло случиться?
Сима в упор, глаза в глаза, смотрела на шефа. А шеф теперь уже изумленно воззрился на нее, такой оборот застольной болтовни был для него полной неожиданностью. Он нахмурился, на гладком фонаре черепа пробежала молниеносная черная трещина. Но он не был бы шефом, если б позволил всерьез вмешиваться в свои дела. Трещина исчезла, и он сказал, по-прежнему снисходительно и добродушно улыбаясь:
— Милая девушка, как говорится, всякому овощу свой фрукт. Я верю, истина восторжествует, страдание будет вознаграждено, ведь все мы бесстрашные и рьяные борцы за собственное благополучие!
Раздался смех, и шеф победно закончил:
— Поднимаю тост за торжество истины и света!
Все выпили. По тому, как Сима закусила губу, по ее сверкающим угрюмым глазам Д. Д. понял, что она не сдалась. Кроме того, она не переносила снисходительного тона. Но, сдержавшись, тихо сказала:
— К заболевшим летит «скорая помощь», ноль три — и рядом с больным добрый доктор с лекарствами. А страдающим нравственно «скорая помощь» не полагается: главное, чтобы приходили на работу вовремя и уходили тоже.
— Предлагаю тост за Данию и долготерпеливого шефа! — снова не выдержал Д. Д.
— И за его верных тело- и душехранителей, — добавила Сима, презрительно усмехнувшись.
— Нет-нет, за прелестную Симочку! — воскликнул шеф.
Всю дорогу в Москву Д. Д. и Сима были холодны друг с другом. Сима отвечала ему официально, смотрела отчужденно. Часто подолгу уединялась в тамбуре, глядя в окно. Все стало ясно. И в Москве от вокзала, когда приехали, она укатила в такси не с ним, а с другими, кому в ту же сторону.
«Неужели и моя мать была в юности такой же? — неожиданно подумал Д. Д., сидя в одиночестве в такси, везшем его домой. — Есть какая-то эстафета характеров, независимая от родственных связей, и может быть, у Симы родится сын, который так же не будет понимать и принимать ее, давнюю, как и я свою мать. А в какой-то совершенно чужой женщине вдруг повторится Симин нрав, ее характер. Но если даже родные по крови не принимают друг друга, а то и враждебны, к чему же тогда все эти страсти, порывы, перманентный смертельный риск, во имя чего? Все это игра? Но чья?» Д. Д. махнул рукой и усмехнулся, сам не сознавая, что ищет ответ одним только голым сухим рассудком, строя безукоризненные, чисто логические схемы.