Д. Д. дошел до старого клуба. Юлиан прав, когда хотел бежать бить морду очередному начальству, по чьей милости это роскошное здание оказалось заброшенным. А вот их собственный, вернее, дедов, экспроприированный дореволюционный дом, отданный под народный клуб, кажется, до сих пор еще функционирует в маленьком Окинске! Но тот дом деревянная хибарка по сравнению с этим белокаменным дворцом. Действительно дворец! Роскошная полукруглая гранитная лестница ведет на выложенную гранитными плитами обширную площадку. Лепной потолок гигантской веранды поддерживают восемь колонн высотой с трехэтажный дом. Лепные капители упираются в лепной же антаблемент. Все здание опоясано каменной балюстрадой. Когда-то ее ярко освещали огромные окна, из рупоров гремела музыка, на площадке и балюстраде танцевали.
Архитектурные излишества в те времена должны были отвлекать от серых казенных зданий диаметрально противоположного назначения, с решетками, но разве дворцы надо наказывать? Можно допустить, что и впрямь народные деньги потрачены нерентабельно, но разве прекрасные колонны в том повинны! Роскошествовавший на местных министерских угодьях министр был низвергнут в хрущевские времена, а территория, принадлежавшая его министерству, вместе с домом отдыха, дачами, висячими мостами через реку, была передана другому ведомству. Во искупление начальственных грехов в доме отдыха организовали детский сердечный санаторий. А детям роскошный клуб, стоящий на отшибе, оказался не нужен. Тем более что и кинозал, и комнаты для игр были и в здании самого санатория. Клуб превратился поначалу в склад для мебельно-кроватных отбросов. На прекрасных столах просторной бильярдной лежали груды досок и щебня. А после и в качестве складского помещения он оказался ненужным, о нем просто забыли. Выбитые окна заколотили неровными кусками ржавого железа. Неухоженный дом стал стареть, сырел, лепка постепенно отваливалась, колонны облупились. На балюстраде запахло помойкой и уборной. На стенах появилась угольная живопись с соответствующими комментариями. Саркофагом прекрасной идеи назвал этот дворец велеречивый Юлиан. Морду он тогда никому не набил по той простой причине, что оказалось — просто бить некому: все правы. Все абсолютно правы! А здание гибнет. Все безусловно правы. А здание гибнет. Все совершенно правы, а колонны разрушены. Правы по всем статьям, а из-под гранита между плитами лезет трава. «В том-то весь ужас и есть, — горестно и бессильно сказал тогда Юлиан, — что морду набить действительно некому». Эх, Юлиан, Юлиан, Юлианчик, вечное дитя природы!
Но почему же родительский деревянный дореволюционный дом до сих пор исправно служит народу с 1917 года? Все это странно, смешно и нелепо! В те времена так добром не бросались, за него кровью было заплачено и местная власть еще чувствовала себя ответственной перед всеми и берегла народное добро. А новые…
Мысли Д. Д. вернулись к свадьбе, Юлиан счастлив, горд тем, что он, видите ли, стал богаче на несколько магниевых вспышек. Псих он и есть псих. Вулканический. Он, наверное, и Симу-то взял себе как коллекционер в свою несусветную коллекцию. Вроде фигурной коряги. И чего они все от него, от Д. Д., хотят? Сима ему сказала в Дании с этаким снисходительным видом: «Тихо отдыхайте всю жизнь, волнуйтесь только на теннисном корте!»
И вдруг Д. Д. неожиданно вспомнил то, что старался никогда не вспоминать. Странная штука память — словно бы удалил, ампутировал воспоминание, злокачественный кусок времени, вроде бы живи себе припеваючи, ан нет! А еще говорят, что память изумительное чудесное хранилище времени. Нашелся бы какой-нибудь медведь, чтоб сожрал эти соты памяти вместе с медом! К чему вдруг сейчас вспомнился эпизод с Софелией? Опасности от нее никакой, она никогда ничего не вспомнит и ничего не скажет. А мог бы Гамлет воспользоваться безумием Офелии? Эта мысль неприятно пора зила Д. Д. Зачем Левка назвал Соню Софелией, что у них общего, кроме безумия?
Послушный натренированный аппарат психики Д. Д. все-таки нейтрализовал гамлетовские сомнения Знал об этом только Анатолий, тогда случайно заставший их в мимолетных объятиях, но он погиб, его нет. К тому же даже настоящих преступников не судят за давностью.
«Но к черту, к черту все эти мысли!» — думал Д. Д. Сегодня день его рождения, всё о’кэй. Главное, он умеет обращаться с людьми. О, как несложно овладеть этим искусством! Как просто сказать: «Дорогой, милый, любовь моя, родной мой человечек». И при этом чтобы звучала интонация сочувствия, истинного понимания, сопереживания, заинтересованности искренней-искренней! Душевнейшей! Вот и всё. Ах, как это просто! А в общем, плевать на всех, пусть судят его, если им нравится, как хотят. И пусть Сима называет его манеру говорить «приторной любезностью, неискренней душевностью». Юлианова резкость, грубость ей больше по душе. А он, Д. Д., зато тампоны кладет на души. Пусть даже из синтетической ваты, но тампоны.