Впереди уже сияла геометрическими огнями Москва, когда он опять попытался улыбнуться. Но на этот раз вместо оздоровительной улыбки вдруг подступили и вырвались из груди настоящие рыдания. Он свернул на обочину, уткнулся лицом в руль и больше не сдерживался. Рыдания были тяжелые, как крымский песок на штормовом берегу. Даже машина сотрясалась. И даже небо и земля.
Он, забывшись, выключил габаритные огни. А мимо проносились легковые и грузовые автомобили. Между его почти невидимой машиной и очередной встречной — как между Сциллой и Харибдой. Но если бы какая-нибудь из них врезалась в его машину, темную, незаметную в ночи, то не поздоровилось бы и его Сцилле. А что же для Д. Д. сейчас было Сциллой и что Харибдой?
«Может быть, во искупление всего жениться на Софелии? — пришла ему вдруг дикая мысль. — Неужели она действительно выздоровела? Или, может быть, ее рассудок только глянул на мир, как в щелку, в то мгновение и увидел, как мир страшен, и отпрянул назад, в небытие. В благую тьму неведенья. Незнанья. Навсегда! Навсегда… какое страшное слово!» Смерть Клавы зачеркивала его рождение тоже навсегда. Сима дразнила: Швейцарец, Швейцария… Неужели она права и действительно нейтралитет возможен только там? Т а м… и называется он н е б ы т и е. И только в Вечности и есть личное счастье. А здесь, на земле, для живых, Швейцария означает небытие при жизни! И от этого все несчастья?
Боль в сердце становилась невыносимой. Д. Д. подумал, надо бы скорей в ближайшую больницу! Он слишком неподготовлен к трагедиям и стрессам. Не натренирован на горе и несчастья! И еще подумал: в общем-то по сути он ни в чем не виноват! Ни в чем! И никакой травмы, не совместимой с жизнью, у него нет. Не тот случай! Просто у всех, и у него, слишком разыгрались нервы. Все образуется. Как тогда, в Крыму, когда он наехал на Симу. Клава не Сима и не воскреснет. Но и не он ее раздавил, а жизнь, обстоятельства. И еще она сама виновата! Сима это со злости его обвинила. Он раздавил? Это в Симе говорит еще датская обида. Но как бы натренироваться на стрессы и горе, если все-таки доймут? А, к черту, просто надо вовремя пить седуксен, транквилизаторы, и всё! Таблетка — и плевать тебе на всё, на весь мир с высокого дерева. С луны. С туманности Андромеды! И перед похоронами Клавы глотнуть горсть таблеток, чтобы все поплыло мимо него, мимо, мимо…
Он снова попытался улыбнуться и ждал обратной связи. Вроде бы стало чуть-чуть получаться. Но надо себе и сегодня помочь, скорей в Москву, домой — таблетку, пачку таблеток! И все утихнет, и сердце тоже.
Но он еще немного подождал, чтобы успокоиться и привести себя в шоферскую форму. А пока он все-таки включил у машины габаритные охранные огни.
1979
РАССКАЗЫ
МИМОЛЕТНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Он стоял в коридоре у черного окна. Я выходил из купе и шел по коридору, а он каждый раз смотрел мне вслед добрым, ждущим взглядом, тянущимся за мной, как зацепившаяся веревка.
Когда же я никчемно встал у соседнего окна, он сразу ухватился за меня вопросом:
— Вы из Москвы?
— Да.
— А я из У. Слыхали?
— Что-то вроде.
— Шахтер я. Работаю в шахте. Нефть у нас.
У меня свои заботы, и я не был расположен к чему-то инородному. Это у меня бывает настолько определенно и сильно, что я могу вдруг прервать разговор даже с самым близким человеком. Исчезнуть на минуту, на день, а то и на неделю. Есть биологическая несовместимость, а я в такие моменты чувствую несовместимость душевную. Когда кажется, причем с совершенной ясностью, во мне может погибнуть очень важное. Что именно? Ну, бывает, какое-нибудь чувство, мне хочется его сберечь, проанализировать, запомнить. А инородный разговор может его разбить так, что и не соберешь. Или такое состояние: кажется, смогу понять только и исключительно сейчас то, что очень давно мне не давалось. И я должен сейчас же прекратить доступ в себя инородных чувств и мыслей и зафиксировать нетронутым происходящее во мне. Тогда, чтобы не произвести странного впечатления, я объясняю поспешность своего ухода какой-нибудь понятной всем причиной вполне материального порядка: забыл выключить дома газ, или погасить свет, или позвонить в больницу.
Сейчас у меня было похожее состояние. Но я все же остался. Потому что почувствовал его необычную, почти болезненную потребность в моем внимании.
— Хорошая у вас нефть?
Я не знал, есть ли н е ф т и, или есть везде одна одинаковая, а спросил так просто. Шахтер покивал головой. И долго кивал. Странная у него была манера говорить. Он быстро повторял: