— А помнишь, как мы тридцать пианин за день перетаскали для Волгограда?
— У частников брали по магазинному наряду и прямо на товарняк.
— Нос тогда отличился.
— Да. А вот прихлопнулся.
— Не повезло.
— Во, втюкался в Верку-то. И токо ведь поженились, он даже отпуск собрался брать медовый… Вот тебе и медовый отпуск, враскоряку лежит месяц. На тебе.
— Ну лестница деревянная, старенькая была, оно понятно. Провалилась. Но пианину-то можно было удержать.
— Попробуй, мать ее. Она как поехала, не удержишь. Он же внизу шел, как проломились ступеньки, он ее выпустил, она на него. И пополам ногу. И прощай, такелажник. Ищи работу полегче.
— Газетами торговать.
— А Семка тоже упустил пианину, и рама лопнула. Все денежки на ремонт.
— И тоже отпуск лопнул.
— Завтра, — сказал Геннадий, — каждый по четвертинке, а я поллитровку, и к Носу. И, как решили, по двадцать пять рублей с носу. И — Носу.
— Точно. У каждого ноги не стальные.
— Ну поднялись, герои.
— Поднялись, герои.
— Ха! Герои…
ДВА ПРОЩАНИЯ
Вечером по случаю субботы в фойе кино, что в парке, духовой оркестр изображал вальс. Оркестр старался так, словно хотел всем внушить, насколько трудно играть на духовых инструментах. И как много метких стараний требуется каждому музыканту, чтобы в конце концов все-таки попасть в нужную ноту. А ведь на бумаге этих черных нот понатыкано как в особой мишени, бесчисленно. Поэтому совершенно точно в каждое нотное яблочко оркестранты и не попадали. Летом вся эта нестройная музыка с открытой большой беседки неслась по окрестностям. И многократное гулкое эхо подтверждало неверную мелодию. Зимой же стены глушили оркестр.
Но и летом и зимой музыка все равно радовала. Музыка светилась на ветках, отражалась на каплях дождя или на снежинках, и в глазах гуляющих. И пусть оркестр несовершенен, но солнце восходило из звуков, и все ему отвечали радостью. И Сергей сиял, танцуя с Зиной. А Зина вдруг сказала, и словно сверкнула черная молния:
— Папа все узнал. Кто-то донес.
Эти слова как барьер, без разбега не возьмешь. Сергей отвел Зину в сторону.
— Про э т о спрашивал?
Она, покраснев, кивнула.
— Ну и как ты?
— Сказала, не было. Бесился. Говорит, меня очень любит и за меня как отец отвечает. Он и правда любит. Говорит, ты со мной притворяешься… все мужики притворяются только из-за одного… Улизнешь в свою Москву, только тебя и видели.
— Кто же донес?
— Может, Сморчок?
— Этот плюгавый может.
— Он чуть не каждый вечер в карты играет у нас. Он да еще Хомутов, твой заводской директор. Ненавижу его, грубиян такой, неотесанный. Воображает, его сынок мой жених. Он в Свердловске на заводе. И мой отец, и Хомутов нас давно с ним сводят. Хомутов у тебя броню грозил отнять.
— Плевал я на его броню, у меня по здоровью отсрочка, по контузии. Ты же знаешь, я и сам рвался на фронт. И сюда приехал уж после, как завернули два моих заявления. Железно комиссовали с переосвидетельствованием через полгода. Я и подался сюда, к своей пятиюродной тетке. Зинка, я знаешь как люблю тебя…
Он улыбнулся, вспомнив недавнее доказательное свидание с Зиной. Долго провожал ее по снежным улочкам, голубеющим под луной, нарочно удлинял путь, петляя, хоть давно уже не чувствовал своих легко обутых ног. Наконец она зыбко взошла на крыльцо и отрубила себя дверью. А он только дома окончательно понял: ног нет. Разувшись, стал растирать их, отогревать перед печкой. Казалось, раскаленными клещами прихватили кончики пальцев и сдавили. Ничего! Болью могут взыскать за любую, самую малую радость. А за тогдашнюю это еще недорого. Вот тебе простая проверка любви.
— Знаешь как люблю… Пойдем, сеанс начинается.
В жизни как у всех и у Сергея были свои вехи, свои периоды. В детстве: до исчезновения отца и после. В юности — при матери и без нее. Потом — до армии и войны и после начала войны. Потом — до контузии и ранения и после. А теперь главная веха Зина. Жизнь разделилась на ту, что до Зины и… А будет — после?
Проводив Зину после фильма, Сергей пошел домой и так задумался и завспоминался, что не заметил, как прошел половину пути. Да, вехи его жизни. Была Москва, армия… А потом началась Зина. И теперь все время одна Зина, одна только Зина, куда ни глянь.
Он вздрогнул, услышав радостный визг, и почувствовал, как его колени беспощадно царапают радостные быстрые коготки. Это вырвавшийся из подворотни беленький карликовый пуделек, приемная собака, как бывает приемный ребенок. Тоже, как и Сергей, круглый сирота. В этом доме еще недавно жила ныне покойная учительница, которую Сергей еще застал, бывал у нее и подолгу играл с ее пудельком. Эвакуировавшаяся из Ленинграда и не забывшая прихватить с собой и пуделька, которого в блокаду там бы съели, учительница устроилась здесь на работу, преподавала в вечерней школе, где Сергей учился. Пуделька знал весь городок, другой такой собаки не было. Прозвали его Эвакуированный. Ребятишки сокращали и радостно кричали, завидев его: «Эвка! Эвон Эвка!» Или Эвик. «Выковыренный» (так называли иногда эвакуированных) голос подает, — говорили соседи, — отнести бы ему косточку». Хотя его хозяйка ничего ни у кого никогда не просила. Она честно делила с пудельком свой скудный паек.