Сергей, присев на корточки, долго гладил не в меру разласкавшегося пуделька. Наконец Эвик, довольный, обрадовавшийся неожиданному п а й к у л а с к и, может быть, даже больше, чем лишней кости, юркнул назад в подворотню. Сергей постоял, глядя задумчиво на Эвикин дом. Может быть, пуделек выскакивает из подворотни в надежде встретить учительницу, покинувшую его? Не взявшую его с собой, как недавно взяла из Ленинграда. Что ж, может быть. Но это и счастье не знать, что все э в а к у и р о в а в ш и е с я т у д а невозвращенцы. И с собой, по счастью, никого не берут.
Через несколько дней стало ясно: отец Зины, местное медицинское светило, начал действовать. Сергею пришла повестка на переосвидетельствование. Он как предстал перед военкоматской медкомиссией, сразу узнал Зининого отца, хоть до того и не видел. Белое красивое брезгливое лицо, брови отчетливые, как у Зины. И от этого сходства почему-то лицо еще неприятнее.
— Разденьтесь догола, — строго приказал он. Глянул на Сергея и сразу же отдернул глаза. Пока Сергей раздевался, его документы переходили из рук в руки.
Хотя Сергей и вымылся накануне, а стеснялся. Стеснялся хирургши, потому что был с ней знаком. Но особенно отца Зины. Уперся глазами в пол и, подобно всем публично оголенным мужчинам за всю российскую давность, сообразил из двух ладоней фиговый лист и предстал перед комиссией.
— Закройте глаза и вытяните руки, — приказал председатель.
Сергей поднял руки, словно фиговый лист весил пуд.
— Достаточно. Подойдите ко мне.
Председатель стетоскопом, как льдышкой, поводил по его груди и спине, заставил дышать и не дышать и даже приседать.
— Прекрасное сердце, — сказал он, словно Сергей был в этом виноват. И так же обвиняюще пощупал его руки, грудь. И провел блестящим молоточком крест на груди.
— Ну, каков? — обратился он к хирургше. И усмехнулся.
— Как спите? — ласково спросила та.
— Хорошо, — соврал Сергей.
— Головные боли? Раненье дает себя чувствовать?
— Нет, — твердо соврал он, зыркнув на Зининого отца.
— Одевайтесь, — приказал председатель. — Мы все спим то плохо, то хорошо, — пошутил он. — И у всех у нас иногда побаливает голова.
— Я не жаловался, — резко сказал Сергей.
Тот пошуршал документами.
— Последствий контузии, перенесенной товарищем Ростиным, если, конечно, верить этим документам… — он сделал паузу, — я лично не наблюдаю. Рана давно зажила. В мирное время контузию можно бы и учесть. А сейчас война. По военным временам товарищ, по-моему, более чем годен, — заключил председатель.
— Может, стоит направить к невропатологу в центр? — предложила хирургша.
— Комиссия там и так будет. Не минует. Итак, пишем «годен».
Сергей, поскрипывая по солнечному снегу, зашагал домой.
Вечером Зина вбежала к нему, розовая от мороза. Но даже и молодое горе ее словно бы сияло, потому что не сделало ее некрасивее. Горе ее было таким явным и оттого налитым, упругим, юным. Оно ведь не может быть таким, а у нее было. И губы все равно оставались по-прежнему пунцовыми, крепкими и ясными, хотя и печально сложенными. И даже плачущими. Она как вошла с воротничком из нерастаявшего снега, так и прижалась сразу всем своим холодом к Сергею.
— Сереженька, призывают, миленький?..
— Да.
И вот уже горячие слезы на крепких, ледяных с мороза щеках.
— Не надо, Зиночка. Успокойся. Спасибо, мы еще с тобой побыли… В такое время…
А она сквозь всхлипы:
— А что, если ты… навсегда?..
— Хочешь, завтра утром распишемся?
Она уткнулась в его грудь, а потом медленно подняла глаза. И сильнее заплакала.
— Сереженька, миленький мой, Сереженька…
Он отжал ее от себя.
— Ну хочешь?
— А ты там пожалеешь еще. Не надо. Вернешься и, если тогда захочешь, тогда уж…
— Да нет. Хоть сейчас.