— А то еще забудешь меня. Совсем забудешь. Пиши, я тебя буду ждать хоть всю жизнь свою. Пиши, буду ждать. Я ведь сегодня, сейчас, открылась отцу и матери. И директору вашему заводскому. Всем. Они у нас опять в карты играют.
— Открылась?! И Хомутову?
— Слышу, про тебя они. Отец: забреем послезавтра. А Хомутов: давно пора. А я как услышала, забылась, подбежала, не берите его, говорю, умоляю, он контуженый, жить без него не могу… И на колени перед Хомутовым…
Сергей оторопел:
— Ты, на… на к-к-колени?!
— А как с ними еще…
— Ты, такая гордая!
— Я люблю тебя, Сереженька… Я и на колени могу. Все могу. Могу на коленях к Хомутову до его завода дойти, только бы вернул тебе бронь.
— Ох, Зинка, Зинка! Зинка ты моя, Зинка!
Сергей сжал ее так, что она застонала.
— Да я за одно твое унижение, — закричал он, — горло кому хочешь перегрызу. — И вдруг добавил тихо: — Да ведь они правы, Зинка, война…
— Война, война… А я? И ты же еще больной, я же знаю!
И она сильней заплакала и сквозь слезы:
— Хомутов, толстый, бессердечный, погладил усы и тоже говорит: война, Зиночка. А своего сына на завод устроил, в центр. Все вы: война, война… А про меня-то забыли! У меня в душе война, может, почище той. Останусь я без тебя как погорелица.
И она, рыдая, опять уткнулась ему в грудь. Он говорил невнятно, стараясь обезболить ее.
— Видишь, Сережа, ты плачешь… контузия…
— Все так п-плачут, если по-подопрет… И не контузия это, а любовь, она еще пошибче контузии.
— Я отцу сказала: если тебя возьмут, я тоже пойду добровольно. Медсестрой или на связистку выучусь. А все равно не выйду за Тольку Хомутова!
От городка до железнодорожной станции восемьдесят километров. Вещи сложили на розвальнях. Визжали обмороженные гармошки. Почти весь отряд был пьян. Наконец последние отлепились от последних провожающих и побрели по раннему утру, по замороженным полям. Сергей оторвался самым последним. Зина не плакала, а страшно, как-то утробно, глядела на него.
Теперь Сергей сразу старался Зину глушить в себе, как безнадежную боль, чтобы не рвануться бегом назад, к ней. Все время о ней думать — легче помереть. Он забрасывал в себе Зину, как горящий костер землей, мелкими заботами, разговорами, усиленно поглядывал на других женщин в деревнях и селах, где останавливались на ночевку.
Наконец железнодорожная станция. На платформе новые провожающие, местные, со своими родными и возлюбленными, уезжающими на войну. Со своими гармошками, своими слезами. Но теми же песнями.
В поезде было сперва тихо. Сергей смотрел в раздвинутую ледяную дверь теплушки. Потом начались разговоры:
— Да-а… куда-то нас…
— А все одно.
— Прямехонько на войну.
— В какое место войны?
— Хоть север, хоть юг, все равно каюк.
— Необязательно. Я еще жениться собираюсь.
— Не собственных костях.
— Жениться. На земле сырой женишься таперича…
— Видал, на свадьбу едет!
— Ха-ха-ха!
— Там или грудь в крестах…
— Знаю.
— И женюсь. А вы расквасились, бабы.
— Это мы до фронту бабы. А ты как тама себя покажешь, вот что.
— Тут-то все герои.
— Кто в тылу плачет, на фронте больше значит.
— Да-а, кому трудней идти, тот за это немцу злее всыплет.
— А кому весело, может, еще немцу спасибо скажет.
— Но-но-но! Полегче. А то я еще до немца тебе кровь пущу.
Один с бородкой сказал расчетливо, шустрым тенорком:
— А я бы дал ногу, режь хоть сейчас, только бы живым до Марфутки.
Вагон тяжко вздохнул.
— Не намарфутился, значит, еще.
— Ха-ха-ха!
— До Марфутки, говоришь? — прибаутничал пожилой мужик с цигаркой. — Без руки и без ноги, а вот без этого смоги, — и мужик мигнул так, что все захохотали впервые не тяжко, а весело.
— У немцев такие снайпера, в точности туда угождают.
Опять смех.
— Лучше уж совсем обрубком.
— А чем кормиться будешь?
Сергей не понимал, как можно смеяться, но хохотал вместе с вагоном. Бывает одно из двух: или смех, или смерть.
— С фрицами трудно воевать.
— Кого другого бить ехал бы без охоты, а тут…
Сергей смотрел на деревья, на небо и думал: всем тяжко умирать. Отрывать от себя не только дом свой, детишек и бабу, а и деревья, и небо, и солнце, и снег, и траву летнюю, и цвет весенний. И захотелось вдруг взвыть, как те бабы на платформе. И Зину отрывать… И он заплакал.
Огромный, обнесенный забором двор казармы наполнен бездельным народом. Толкучка у столовки в часы еды. Толкучка у серых баков с кипятком. Ночной храп на огромных, отполированных телами нарах, в сером зале казармы. Сергей уже с нетерпением ждал отправки в часть. И вдруг его снова забраковала медкомиссия и дала отсрочку еще на три месяца. С этим он и вернулся назад на четырнадцатый день после отъезда. Вернее, на четырнадцатую ночь.