И вот этот разговор вместо истинного продолжения и развития бракоразводного процесса!
Аскольд Викторович пожал плечами. Когда-то он ими гордился, как лось тяжелыми рогами. Усмехнулся: всегда она так! И угрожает, все угрожает, хотя это давно перестало его устрашать. Хоть сегодня, хоть завтра. Особенно если по ее инициативе. Почему-то это важно — чья инициатива.
Нет, Вера все-таки еще могла заставить его взволноваться. И без того у него было сегодня необычное состояние, предвещавшее яркую, неутомительную бессонницу. Правда, на следующий день или через день она откликнется лютой тяжестью в голове. Но сегодня он почти бог. Спать не хочется. Что же делать? Он накинул халат и вытащил из письменного стола дневник.
У каждого свой жизненный участок. Свой круг.
Участок, заросший своим чертополохом, но и с в о и м и цветами. Своя путаница корней в глубине, в жизненных и душевных недрах. И похожая на другие и нет. Своя. Может быть, даже и растения те же, а сочетание и соотношение другие.
«Так какой же мой круг?» — спрашивал себя не раз Аскольд Викторович.
Да вот он, его участок!
Он раскрыл толстенную, в которой и вправду были н е д р а, тетрадь, вернее, конторскую книгу. Толстую, как библия, но библия одной его жизни. Впрочем, он записывал не только эпизоды жизни, но и мысли. И о прочитанном, и обо всем.
Вот здесь все. Почти все. Все, что есть о н.
Так что же это за круг? Что за участок, если он теперь, в сорок шесть лет, опять запутался? И в корнях, и в ветвях. И в сорняках, и в цветах. И опять, как школьник, не знает, что ему делать, как жить.
Бывали времена ясности. Вроде бы конец путанице А потом, глядишь, опять все снова.
Он стал листать дневник и часто, задержавшись на той или иной странице, задумывался и старался оживлять события, записанные на ней, лица, те дни и даже мгновения. Потом на новой странице написал одну строчку: «Ссора, Вера сосватала работу. Развод». И закрыл тетрадь. Откинулся на спинку стула, и сразу же вспомнилось все это во всех подробностях и даже со всеми интонациями. Началось все с того, что Вера объявила:
— Нас пригласили в гости. Там будет один очень и даже очень важный туз. Я к нему уже подобрала ключики, подъехала. Он такой солидный, положительный. Он брат… одной… не важно. Я ему нравлюсь, он даже попытался за мной ухаживать. Ну вот. Я ему рассказала о тебе, о твоем положении, об окладе. Сказала, что ты никуда не хочешь лезть и потому сидишь на бобах. Конечно, я не сказала, что это ты по собственной лени сидишь. Ему ничего не стоит помочь, только пальцем пошевелить, такая он шишка. Так вот послезавтра, в среду, мы идем в гости к его сестре. И он там будет. И дело — в шляпе.
— Как ты уверена!
— Твоя наружность, седина на висках… Он же не знает, что велика фигура, да дура… А твои знания иностранных языков? Твоя мамочка вместе с манной кашкой языки в тебя впихнула. Благо ее саму гувернантки обучили. Все это его устраивает. И раз я решила тебя приспособить на приличную работу, я из кожи вылезу, а сделаю.
— С какой же стати он…
— Не твое дело. Твое дело сидеть и солидно молчать на вечере. Или солидно шутить. Он очень любит анекдоты. Вспомни все, что знаешь.
— Я их никогда не запоминаю.
— «Не запоминаю»! Чтобы к послезавтрашнему дню знал двадцать анекдотов! Десять я сама тебе расскажу. А ты вызубри. Преодолей свою лень для такого дела.
— Я лучше спою.
— Ни в коем случае! Ты, как запоешь, сразу становишься легкомысленным, или жуиром, или блатным с маской интеллигента. Нет, нет, нет! Он не любит этих дурацких менестрелей с гитарами, длинноволосых и безголосых.
— А ты поешь слишком серебристо.
Дурак, но этого же я и добиваюсь. Мне бы только ми-бемоль, больше ничего не надо. Полжизни за ми-бемоль!
И она вдруг неожиданно начала разевать рот, упражняя какие-то таинственные мышцы.
— Прекрати! Противно смотреть.
— Сам-то не любишь трудиться! А без труда, дорогой мой, без работы — никуда.
Глядя на ее чистый белый глупый лоб, на ее веселые волосы, на ушки в девических белесых кудряшках, он сказал:
— Значит, решила меня повысить в должности.
— Да. Хватит тебе пробавляться на сто шестьдесят. Мужчина, называется!