Но жизнь, вот эту, повседневную, он отдал бы за бессмертие духовное? Вот сейчас, например. Или через полгода. Нет, нет, нет! Он хотел всего: и эту жизнь прожить, и духовно не умирать. Оттого и пытался воплотиться во что угодно. Ненавидел себя за эту слабость, за жажду бессмертия и все-таки ничего не мог поделать. Это его ахиллесова пята, тайна его натуры.
Вот после неудачного малевания картин и музицирования пришла идея летописания. Он почему-то почувствовал, что уж тут-то неудачником не будет. Что у него получится со свежезамораживанием времени, личностей. Пригодятся и кое-какие знания истории, историческое чутье и понимание историков будущего. Время необыкновенное, события вулканические. Пусть на страницах его Летописи застынет вся лава с крупными вкраплениями главного. Но нет, надо быть справедливым и к самому себе: личное бессмертие все-таки не главное, а главное — бессмертие теперешнего для будущего. Миссия. Его миссия.
Он и о них напишет, о своих соседях по квартире, простых людях, и как и что они ели и пили, чем жили. Напишет, как ученый. Он помнил обжигающую радость вначале от этой идеи: живая летопись! Нет, жизненная — так лучше и точнее. Жизненная летопись от ракеты до тети Галины, от водородной бомбы до беззубой соседки Любы.
Ура! Эта жизнь не зря! И это…
Да, но как и почему он все-таки женился на Вере?
Аскольд Викторович небрежно отбросил, как бухгалтер на счетах, несколько лет назад. Вот, вот эти страницы… Она была внешне и в общих чертах похожа на ту, другую, ушедшую, на Настю, и он не стал разбираться, что она, кто она, решив, что разобраться и жизни не хватит. У Веры все отклонения от ушедшей были, казалось, только в сторону светлого. Что ж, голодный может проглотить рыбу с опасной костью. Доверчивое животное в зоопарке благодарно принимает пончик с иглой.
Он был несколько месяцев счастлив.
Если бы поликлиники давали молодоженам бюллетень по страсти, он бы пробюллетенил круглосуточно целый год. А то и всю жизнь. Так ему казалось. Он Веру полюбил со всею ее кукольностью, смехом, глупостями. Стал в е р о м а н о м. И если они расставались хотя бы на день или два, ему ночью мерещилось: на подушке ее веселые волосы…
Игла в пончике, незаметно и сладко проскочив пищевод, вонзилась уже в желудок. И он, вспомнив, вздрогнул от холодного стального тона, которым она произнесла тот свой вопрос:
— Ты что, действительно уходишь из аспирантуры из-за этой дурацкой ссоры?
— Да. Я больше не могу. Ну ее к черту!
— Из-за этого бросать аспирантуру? Пригласил бы профессора лучше к нам. Познакомь меня с ним. Уж я-то сумею…
— Вера, оставь это. Я твердо решил.
— Ну, я тебя очень прошу, останься. Подари что-нибудь профессору.
Кукольное лицо ее изменилось: как бы нажали другую кнопку. Носик смешно наморщился, когда она неожиданно улыбнулась. Чуть-чуть неточные губы обнажили точные острые зубки.
— Взяточница! — сказал он, усмехнувшись, махнул рукой и вышел успокоиться. Перед домиком, где у Веры с матерью две опрятные комнатушки, был палисадник со скамьей. И он присел там, чтобы залить загорающийся гнев небом с холодными звездами и прикрыть пепелище акациями и листвой тополя.
Когда он вернулся в комнату, Вера сделала вид, что спит. Свет был погашен. Он щелкнул выключателем и прочитал записку, огромную для такого крохотного столика:
«Поезжай к матери. Я устала. В.».
Наказание отлучением от тела. Она часто применяла эту высшую меру в молодом супружестве. Доводя его до бешенства и до мысли о мщении. И в конце концов, она все-таки доигралась, допрыгалась, доотлучалась.
Первая его измена была именно из-за этого. Из-за невыносимого отчаяния обманутой плоти. Потому что тело — ребенок неразумный и обижается всерьез. И никакие умные увещевания взрослого разума не помогают. Ребенок топает ногами, рыдает в припадке бессильного гнева, глотает слезы обиды и искренней боли. Особенно если обман произошел при отягчающих обстоятельствах: сходили в ресторан, в кино или в театр.
Первая серьезная ссора произошла, когда путем неимоверных усилий Физику удалось получить для молодоженов десятиметровую комнату в коммунальной квартире. В дни первой любви у них была пятиметровая прикухонная комнатушка. И когда Аскольд Викторович спал, его большие ноги высовывались в кухню сквозь приоткрытую дверь. В Вериной комнате, где осталась мать, было семь метров. А здесь целых десять.
В день, когда он стал обладателем ордера, он восторженно внес в комнату новый полутораспальный пружинный матрац. Матрац был еще без ножек, но ему же не привыкать спать на полу. Потом сбегал за шампанским, закуской и расположил все прямо на паркете, на большом листе белой бумаги.