Да, но какими усилиями комната… Да эта берлога сама по себе дороже десяти обстановок!
Верно. Но женщина есть женщина. И она может дрянь не заметить, если дрянь прикрыта розочкой в хрустальной вазочке.
Женщина не ценит мужнину зарплату, вываленную на ежедневные щи с мясом, вогнанную в стиральную машину и на снятие летней дачи для ребенка. Но очень ценит пять рублей, расцветшие в руках соседа пятью чудными зимними розами. Или превратившиеся во флакончик с духами. Такова вечная эстетическая разница между бескорыстным мужем и хорошо нафабренным усатеньким жадным соседом.
И он тогда подумал: да, Вера права. Он дурак. Он сию же секунду поедет вслед за ней. И попросит прощения. И будет все, как она хочет. Он не в силах ни секунды терпеть эту боль. Будто его жилу зацепил бампер уехавшего троллейбуса. И чем дальше тот уезжал, тем становилось невыносимее.
Да, это была уже не игла и даже не спица. Это была бомба, брошенная в его душу, в его утробу. В утробу его души.
И он помчался.
Сначала прощен не был. А потом был.
Потом много еще всякого произошло.
Выпускница филфака вдруг поступила в музыкальный институт, окончила его, и скучная филологическая гусеница превратилась в порхающую певицу.
О, сколько крови, боли, ревности стоил ему этот веселый музыкальный институт! То студенты щипали ее на счастье перед очередным учебным концертом, а она невинно и весело махала ему, торчащему тупой манекенистой дылдой в стороне.
То ее целовали, поздравляя после концерта. И он все сносил и шел, полупьяный от анестезирующей водки, слушать ее. И вот сценка из «Дон Жуана». Она — Церлина. А Дон Жуан, смазливый двадцатидвухлетний петушок-третьекурсник, нагло хватает ее за талию и целует, согласно всем канонам сценического реализма. Потом уволакивает ее, слабеющую, за кулисы. А он, муж, сидя в зале, томится ревнивыми догадками: чем же все-таки дело кончится за этими ужасающими кулисами. И актеры, в конце концов, живые люди! А этот пел с таким неподдельным темпераментом…
И вот тут он решил.
Он решил разрушить ее в себе. И разрушать методически, ежедневно. Уничтожать живую любовь в себе. Довольно страданий! Ведь кончают же с собой из-за невыносимой боли. А он постарается покончить с собой частично: с собой любящим. С Верой в себе самом. Как таблетками уничтожают женщины в своем чреве свой собственный живой плод, так забить в себе живую любовь, Веру.
Но таких таблеток нет! Он решился уверить себя, что она ему изменяет. Это, возможно, даже наверняка так и было. Но он раньше не мог и не хотел бы ни за что об этом знать. Впрочем, неверно! И хотел, и стремился, и одновременно не хотел и боялся. Но это все в воображении. А потом опять боялся, как огня, узнать. Потому что была бы непереносимая боль. Все равно что оторвало бы ногу. Или половину туловища. И нет никакой помощи, и ты один истекаешь безнадежной кровью.
Поднял в атаку все воспоминания о самых ее отвратительных проявлениях. О ее холодности, эгоизме, скупости. Все неприятное, связанное с ней, старательно выуживал из памяти на помощь своему слабосильному в любовной схватке с самим собой сердцу.
Удивительно, что раньше, когда он хотел ее в себе обезболить, все эти воспоминания не действовали. Ничего не помогало, ничего не отвращало от нее. Она выдерживала все!
Да-а, сколько раз он занимался, как и теперь, истребительными размышлениями о Вере. Изо всех сил восстанавливал в памяти плохую Веру. Старался особенно точным, острым воспоминанием зацепить в себе возмущенное чувство, как вязальщицы спицей прячущуюся, ускользающую петлю.
Наивный Отелло! Убить Дездемону, но за что? Она невиновна в обоих случаях. И в случае, рассмотренном Шекспиром, и в другом: если бы она влюбилась и поэтому изменила. Приговор к высшей мере наказания глуп и незаконен. Умопомрачение.
А казнь? Тоже глупа. Быстрой смерти вечная анестезия порой даже счастье для стонущей от земных неурядиц и душевных мук страдалицы. Это акт безумия, и его описание полезно только как учебное пособие: человек безумен. Его безумным делают страсти. Жизнь без которых, впрочем, тоже не жизнь, а пресное сено. Круг замкнулся, парадокс стал законом.
Что же разумно? Пока единственное, с его точки зрения, разумное — убить Дездемону в себе. Задушить, но в себе. Выкорчевать ее из сердца и сделаться от нее свободным. Это вполне нравственно. И это — единственное разумное отмщение.
Он как-то занимался этим два месяца изо дня в день, пока она разъезжала по Дальнему Востоку. В душе его звучал мажорный реквием.