Выбрать главу

А когда Вера вернулась и он увидел ее, почужевшую, но тем более привлекательную, такую веселую и холодно сияющую, такую деланно-нежную с другими, все полетело к черту. Явная Вера влила в свой душевный двойник такую порцию веселой энергии, что всю отраву не только вымыло из него, но его любовный организм стал еще более крепким, жизнеспособным. И даже помолодел!

Но все же диалектика есть диалектика. О, эта боль от веселых и беспечных Вериных рассказов об интересной, хотя и трудной, прекрасной поездке, о том, «что было, что было!», о банкетах в их честь, о цветах в их честь, о цветах и обедах в честь Веры, о влюбленных адмиралах и генералах, не говоря уже о «рядовых полковниках» с их ревнивыми женами… Обо всех приключениях в их концертной бригаде и обо всех участниках. Обо всех, кроме…

Ее мать смотрела на нее влюбленными глазами, развешивала по стенам афиши с ее фамилией. А у него в сердце работала мясорубка.

Он сходил с ума оттого, что характер ее ласк после этой поездки изменился. Он высказал все Вере. Взрыва не последовало. Но он с болью видел: любовный почерк стал другим. И то, что произошло, только подтвердило его «графологические» догадки. И непохожее на нее спокойствие и что-то еще в ее тоне подтверждало то, что уже и не нуждалось в подтверждении. А было уже внутренне установлено. Но реальная предстоящая боль заставляла его предпочитать трусливое якобыневедение.

Он ей все высказал, выпустил все-таки пары, давление снизилось. Но он потом — он же! — три дня выпрашивал у нее прощение за «ничем не заслуженное оскорбление: приехала, усталая, между прочим, сама зарабатываю, муж меня не содержит… И вот, здравствуйте! Да иди ты к черту, очень ты мне нужен!..»

И все-таки тон был не такой, как если бы… Но ничего, может быть, это потом еще послужит хорошим новым оружием для борьбы с ней в себе.

Прибавился хороший флакон добротного яда.

Нет худа без добра.

9

Аскольд Викторович повернулся на спину и со стоном вздохнул. И не столько от душевной боли при прочтении дневника, оживляющего воспоминания, сколько от боли и колотья в отлежанной левой руке.

Нет, реанимации той любви, той боли и страсти не происходило. И чтение и воспоминания словно лечебная карта с записями о болезни кого-то другого. Кому он сочувствовал и соболезновал. Только, правда, чуть все-таки больше и живее, чем другому. Вот и все. Но почему же он до сих пор все еще уничтожал ее в себе?

Прошло уже много лет, а он все уничтожал, развенчивал и никак окончательно не мог уничтожить.

Что-то в ней было от ваньки-встаньки.

Ее веселость и беспечность, что ли? Сколько раз у него в душе, казалось, уже не Вера, а ее полноценный — хоть справку от врача! — труп. Но вдруг неожиданно — она рядом! И ее мертвый двойник оживал, разрумянивался и начинал нахальным звонким голосом, как ни в чем не бывало, требовать новых всяческих жертв.

И начиналось все снова.

Воспоминаний яд… В то время еще яд. Возможно, он поэтому и дневник не читал, боялся!

Болью, кровью налит последний Маринин вопрос по телефону: «Как Вера? Небось опять помирились?»

Каждый звук кровоточит, хотя по голосу этого и не скажешь.

Марина тихая, спокойная, теплая, такая грелка на душу. Нежная грелочка на больной сердечный желудочек. Голос под сурдинку, боль под сурдинку, жизнь под сурдинку. Если бы разрешалось… иметь двух жен! Чтобы одна — каверзная, занозистая. С нужным количеством капризов, топаний ножкой, скандальчиков, истерик, чтобы являться абсолютной женщиной одного определенного типа. Которые тоже почему-то необходимы и очень по-своему даже хороши.

А вторая жена, например, — Марина. Валериановая Марина, бромистая Марина, медовая Марина. Выдержанная, со спокойным, валторновым голосом. В противоположность Вериному звонко-стальному. Заботливая, досконально заботливая и глубокая Марина.

«Как Вера? Небось опять помирились?» — это больной, наиглавнейший сейчас вопрос Марининой жизни. Но он не хотел давать ей делать этот вопрос главным. Он продолжал упорно и методически ориентировать Марину на ее бывшего мужа. На ее методического доктора наук. Очень похожего на Белкова.

Что это с его стороны — дипломатия любви? Политика страсти?

Да нет. Скорей, пожалуй, игра. Опасная игра.

Вера…

Он часто следил с удивлением и тайным удовольствием за ходом ее инфантильных мыслей, за ее словами, за ее реакциями, как следят за всем происходящим, например, в каком-нибудь почти экзотическом аквариуме. Где по непонятным законам что-то делают, как-то движутся диковинные рыбки, и существа, и растения. То что-то сверкнет, то странно изогнется, то взбрыкнет. То все это весело и забавно, то дико и непонятно.