Засмеялись, а он дошучивал:
— Чемпионка по шаньге. Я тебя, Катюша, так теперь и буду звать.
— Вот видишь. И будешь есть только это, пока тут живешь, — сказал Гротов.
— Я не живу, чтобы есть, а ем… Но… куда ты уезжаешь?
— На пожары.
— Куда?..
— Гасить пожары. Впрочем, я в качестве врача. Так, на всякий пожарный случай.
Он усмехнулся.
— На пожары? — Аскольд Викторович даже есть перестал. — По доброй воле?
— Да. Позвонили из райисполкома. У нас в городе огромный комбинат, и как раз торфоразработчики — его подшефные. И еще завод и фабрика. У всех тут подшефные совхозы, колхозы. И все горят, выражаясь пожарным языком, желанием помочь. Да и я, чего скрывать. А там действительно жуть, и нужно всем миром. И партийные организации, и исполком, и директора, все понимают. Добровольцев оказалась тьма. Хороший у нас все-таки народ.
— Я боюсь, — сказала Катенька, взглянув на мужа. — Неужели один Бокарев не справится?
— Нет, — твердо ответил доктор. — Тут и двоих-то врачей может быть мало. Правда, еще санитары. И две машины дают. А может, и никто не понадобится, все будет хорошо.
— Сергей сказал, — обратилась Катенька к Грандиевскому, — огонь может идти со скоростью до тридцати километров в час.
— Это если с ветерком. А сейчас безветрие. И у нас машины, не забудь. Удерем.
— Я знаю, как ты удерешь. Тебе бы подальше в пекло.
— Ну-ну. — Гротов засмеялся. — Не делай из меня героя.
Аскольд Викторович молчал и задумчиво жевал шаньгу, запивая чаем.
— Да, в таких случаях надо помогать, — вдруг сказал он. — А на сколько времени эта твоя экспедиция?
— Кто его знает… Только сам пожар и господь бог. Во всяком случае, пока эта неслыханная сушь и жара, все может быть. Я читал, торфяники горят каждый год. О самовозгораниях еще в летописях писали. Но вот не знаю, было ли такое, как сейчас.
— В летописях? — встрепенулся Аскольд Викторович, и глаза его сверкнули.
— А эти пожары ни один летописец бы не упустил, — сказала Катенька.
— А как же в старину гасили болота? — задумчиво произнес Аскольд Викторович.
— Наши оперотряды обычно легко с ними справляются. Но сейчас достаточно пешеходу пройти по торфянику, и от его шагов, от трения, начинается тление. В самих буртах торф может нагреться до семидесяти пяти градусов и загореться. Или пройдет машина, и торфяная пыль вспыхнет от искры из выхлопной трубы. Даже росинки, как линзы, могут поджечь сухие листья. Передвижные группы должны круглосуточно дежурить в лесах, на торфяниках. Кругом пожары, Шатурский район, Орехово-Зуевский, Егорьевский, Павлово-Посадский, наш. Отрядов создано множество, людей в них тысячи.
Допив чай, Грандиевский с Гротовым вышли в палисадник. Пели птицы, сияло солнце, и только легкий запах гари напоминал о теме их разговора. Гротов спросил о Вере, Аскольд Викторович только махнул рукой. Немного посидели на скамеечке, поболтали о том о сем, и Гротов заторопился на работу — готовиться к отъезду, доставать медикаменты, дать указания заму и так далее.
Его не было весь день, вернулся уже к самой рыбалке. Аскольд Викторович успел обойти весь городок, заглянул в магазины. В одном из них его позабавил объемистый странный мужчина с оттопыренными большими губами, искавший «большое белье». Он жаловался странным переливчатым голосом, что нигде ничего нет по-настоящему большого размера. О крупных людях никто не заботится, пускай как хотят. А ведь маленький может надеть большое, а большой маленькое нет.
В мужчине было что-то трогательное, детское.
На рыбалке Грандиевский сосредоточенно следил за красивым поплавком. Вдруг повернулся к Гротову, сидящему шагах в пяти от него.
— Возьми меня на пожары.
Тот всем корпусом тоже повернулся к нему.
— Что?
— Это моя огромная просьба.
Доктор засмеялся.
— Приспичило на пожар? Жизнь надоела? Приехал с тортом, отдохнуть…
— Я свободен, задержусь и после первого сентября, сообщу в институт, подождут.
Гротов опять засмеялся.
— Бойся первого порыва, он всегда бывает благородным, как справедливо заметил Талейран.
— Я продумал. Сможешь?
Доктор пожал плечами.
— Это ж не путевка в санаторий. И не бюллетень. Но пожар не шутка. Там опасно. Я бы от всей души не советовал. Поживи у меня спокойно. А надоест, поезжай на дачу. Тихо, хорошо, вольготно.
— А ты сам?
— Я врач. Это мой долг. Я в разных переплетах бывал.
— А если бы не врач?
Гротов усмехнулся.
— Не такой острый был бы долг.
— Но поехал бы?