— Это еще годится, — бормотнул Клененков.
— Теперь, товарищи, самое главное. Тут многие курят, считай, все. Да еще при такой суши, как в этом году, а это, товарищи, надо сказать, всего четвертая такая засуха за сто лет. Влажность воздуха самая низкая. Так, товарищи, при таких условиях надо быть очень внимательными и осторожными. Положение тяжелое. В Орехово-Зуеве сгорело сто гектаров соснового леса, пятидесятилетнего.
— А мне уже сорок девять, — сказал вдруг громче обычного Клененков.
Тут, не выдержав, грохнули все и лектор тоже.
— Ну, вот видите, дорогой товарищ, — сказал он, — смотрите не загоритесь. — И закончил лекцию: — Я уверен, вы выполните свой долг, а кто боится или не хочет, может в любой момент вернуться домой.
— Нет уж, взялся за гуж, не говори, что не дюж.
Это сказал маленький Светов. А Клененков буркнул:
— Да уж, чего уж. Надо сладить.
Все разбрелись кто куда. Завтра местное начальство даст инструкции, чем и где нужно здесь заняться в первую очередь, и развезет всех. Судя по всему, сегодня день бездельный, на устройство. А собственно, на какое устройство? Смешно.
Аскольд Викторович захотел пить и побрел к машине с цистерной. Под краном висела кружка, но он побрезговал и напился из пригоршни. Около цистерны встретил знакомого доктора с фарфоровым лицом, с золотистой молодой бородкой. Неподалеку уже стояла большая палатка с красным крестом. В тени, в стороне от других машин, сиял «рафик». Доктор улыбнулся, и они медленно пошли рядом. Говорили, избегая обращаться по имени и отчеству: оба забыли, хотя на дворе комбината при знакомстве представились.
— Как-то там Сергей Сергеевич, — сказал доктор. — Замечательный врач и человек. Его приглашают то и дело консультировать. Огромный опыт.
— Я его знаю давно, — сказал Грандиевский. — По счастью, не как врача.
Гуляли долго. Доктор разговорился, рассказывал о себе. Очень милый, изящный человек, типичный, прирожденный врач. Повадки женственно-мягкие. Волновался за своих больных. Сокрушался, что неожиданный отъезд поломал все отпускные планы, вынашиваемые целый год. Видно было, он не только никогда не встречался с настоящими испытаниями, но даже не очень представлял себе их действительные масштабы. И хоть имел дело с истинными страданиями, но всегда с чужими. Привык спать в чистой постели, ежедневно принимать ванну, питаться по режиму и засыпать с книгой. В ближайшей перспективе кандидат наук. Практика, внимательное отношение к больным, строгое выполнение долга. Жизнь трагически точна и стерильно ясна. Философии не любил и всякие энтелехии и онтологии отвергал, считая, что простая стерильная салфетка, не говоря уже о компрессе, полезнее человеку. А грелка и градусник не могут идти ни в какое сравнение с Кантом и Спинозой. Итак, жизнь градуирована и точна, как градусник.
А вообще-то, думал Аскольд Викторович, доктор в чем-то и прав. На самом деле, в моменты усиления энергии самой истории, ее деятельности проклятые философские вопросы отступают на второй план. Первостепенным становится быт. Воображение захватывает сама жизнь, разум занят решением непреложных сиюминутных проблем. Человека закручивает сама «суета сует», и это прекрасно. Наконец-то перестает мучить все, что необъяснимо в принципе. А необъяснимым и не нужно заниматься. Это уже вопрос той или иной веры или неверия. Веры, основанной на кажущейся эфемерной интуиции. Или веры, принятой путем несложного жребия: орел или решка. Бог или материя. Смерть или бессмертие.
Расставшись с доктором, Аскольд Викторович до вечера бродил по окрестностям. После ужина поболтал с новым знакомым — веселым анекдотистом, рассказавшим, что он работает на комбинате сварщиком, часто ездит в командировки и жизнью доволен выше макушки. Потом Аскольд Викторович любовался закатным небом. И вот настала ночь, непроглядная настолько же, насколько был ярок и лучезарен день. И чем чернее и непрогляднее ночь, тем чище, крупнее и ярче на небе звезды. Но они ничуть не прибавляли света черной земле. Вместе с тьмою землю охватил и холод, такой же резкий и беспощадный, как дневная жара.
Аскольд Викторович устроился под березой, около был уютный кустик. Лежал с открытыми глазами и смотрел в небо сквозь листву. Он испытывал какое-то странное ощущение тоски и одновременно радости причастия к незнакомому, но нужному делу. Нарушился привычный ритм, привычная жизнь. И это было любопытно, хотя в его возрасте и не до приключений. Впрочем, здесь очень многие были постарше его, кое-кому даже за пятьдесят.
Вся ночь бессонная. Вся. Он никогда этого не забудет. И это огромное беспросветное поле.