В отдалении загорелся костер. Это там, куда сначала прибыли, шагах в двухстах. Поле еще бескрайней, чем небо. Может быть, оттого, что небо все в звездах, небывало ясных. В небе хоть что-то есть, хоть эти звезды, а в поле ничего, одна непроглядная огромная тьма. И вот завеселился костер.
Часа в два ночи от бессонницы уже накопилась какая-то тоскливая усталость. И вдруг переродилась в юношески сильную, молодую тоску. Даже не верилось, что это все не снится — поле и костер. А почему-то, наоборот, все дальше становилось привычное, московское. И не от впечатлительности. Его квартира уплывала, как далекий пароход, и корма уже терялась за горизонтом. Подумать только, это все произошло за несколько часов. Странно, как все-таки человек зависит от всего, что вокруг, что с ним происходит реально.
И уже действительность — вот это поле, и эти люди чуть ли не родня. А Москва нереальна. А дача уж и совсем как в тумане. Он уже не принадлежит себе, а принадлежит этому двинувшемуся пласту жизни, в который он попал и которым был захвачен.
Аскольд Викторович, согревшись у костра, нашел поблизости другой кустик, у леса, лег снова на землю и, подложив под голову противогаз, опять попытался заснуть. Но было холодно, и заснуть так и не удалось. Свитер слишком тонок, пиджачок легковат. Теперь появилось странное ощущение игры. Чего-то нереального. А может быть, наоборот? Нереальной была предыдущая жизнь, жизнь в каменном городском искусственном быте, а это настоящее? Вот так спать под звездами, как спали древние пастухи-пророки. Когда открывали глаза, сразу упирались в звезды, в сказочное небо. А будило их утро. И под боком ласковая трава. И, кажется, спишь в обнимку с самой землей, с этими листками и травой… С самим богом. Спишь в обнимку с самим богом…
Все бы прекрасно, если бы не собачий холод. И он ворочался, тяжело задремывал. Потом не выдержал и опять пошел к костру, который облепили одинаковые люди, жадно, как мухи, налетевшие на лакомый кусок красного мяса. Но они были разными. Это уже близкое впечатление, а не дальнее. Издали все кажутся одинаковыми, с одинаковыми повадками и жестами, и создается впечатление, что и мыслями и чувствами. А вблизи все разные. И это он особенно почувствовал здесь. И неверно знаменитое: «Лицом к лицу лица не увидать». Потому что в городе слишком много людей и привыкаешь от них отстраняться, иначе невозможно, оттого они начинают казаться, как и всегда издалека, одинаковыми.
И странная вещь: здесь, сидя у костра с другими, так называемыми простыми людьми, он чувствовал себя теперь уже совершенно не в своей тарелке. Может быть потому, что здесь он под стать всем. Он стал буквально рядовым. Противоречие между значительным лицом, со значительным орлиным взглядом, и лопатой с противогазом, казалось бы, должно быть разительным. Но здесь не до физиономистики. Эти простые принадлежности равняют всех, и рабочие воспринимают друг друга как рабочих, равных себе во всем. И человеческое здесь проявляется в самых простых и самых сильных делах.
Аскольд Викторович на этот раз прилег прямо у костра и еще немного подремал под усталые анекдоты и утомленный многоголосый смех.
Когда взошло солнце, всех словно подменили. Весь мир подменили. Таинственный, черный, крупнозвездный, ледяной, северный сменили на лубочно-яркий, светообильный, теплый, южный. С березами и веселым полем в цветах. Правда, трава на поле сильно порусела, выгорела.
Утром Аскольд Викторович заставил себя вымыться у цистерны холодной водой и почистить зубы, чего после ознобной и бессонной ночи очень не хотелось. С удовольствием позавтракал кашей, чаем, хлебом с маслом. Потом все разобрали лопаты, и он пошел со своей группой за два километра через лес копать канаву. Весь день, кроме перерыва на обед — два километра до кухни и назад, — честно копал. Канава должна была заполниться водой и стать рубежом между полем и лесом.
Вернулся, с непривычки еле волоча ноги, и после ужина не свалился, а рухнул под ту же березу, где впервые устроился в прошлый вечер. Вроде бы свое родное место под уже родной березой. Да и вправду навеки родной, даже если он, уйдя отсюда, больше ни этой березы, ни этого кустика никогда не увидит. Вот они, его родные пенаты.
Он решил поспать, пока еще не холодно, и закрыл глаза. Но помешали веселые крики, треск ветвей, какая-то суета. Встал и увидел, как по двое, по трое люди строят шалаши. Благо топоры есть. А что же, великолепная идея. Все-таки крыша над головой, дом.
Увидев Клененкова рядом со Световым и со здоровенным грузчиком, он присоединился к ним. Шалаш на четверых. И хоть смертельно устал, но работал радостно. Клененков сначала ныл, что не умеет, не знает, но потом его приспособили таскать нарубленные еловые лапы. Вскоре он о чем-то задумался, исчез и вернулся с великолепно сплетенной из еловых веток овальной дверцей и приделал ее к входу. Изобретатель!