И вот наконец все забрались в просторный душистый шалаш и сразу заснули. Через несколько часов Аскольд Викторович проснулся от холода. Осторожно, чтобы не разбудить спящих, вылез из шалаша в черную, крупнозвездную, неоглядную ночь. Сразу же увидел костер и пошел, дрожа, к нему. Люди с задурманенными бессонницей лицами окружили огонь. По обеим сторонам толстого сухого бревна сидели, а середина горела. За ночь бревно несколько раз проталкивали сквозь костер.
Двое помогали коротать ночь. Один — молодой сварщик, с которым он познакомился вчера. Коротконосый, сероглазый, белозубый парень. Он беспрерывно сыпал анекдотами и сам весело хохотал, видно, уже в который раз. И радовался своим собственным байкам, как пряникам. Анекдоты были старые, но некоторые неплохие, где надо и не надо украшенные и подкрепленные веселым, искрящимся, мимолетным ругательством. А уж прямую речь персонажей он никак не мог лишить этого украшения, ибо это — таково, по всей видимости, было его мнение — выглядело бы ненатурально, нежизненно.
Сперва вокруг костра смех тихий, усталый, потом расходится, и под утро хохот беспрерывный.
Второй рассказчик узколицый, узкоглазый, с суровым лицом. Направление анекдотов определенное, узкоэротическое. Рассказывает серьезно, смеяться себе не позволяет, дополнительно не матерится.
Грандиевский, задавшийся целью ничем не отличаться от остальных, тоже было сунулся с анекдотом, но потоньше. Анекдот был многими понят, смеялись. Только он перестарался в стилизации и этим немного испортил рассказик. Даже кто-то назидательно сказал:
— Без крайней нужды пуляют и пуляют. Где надо и где не надо.
Грандиевский улыбнулся этому педагогическому пассажу.
Отогревшись, Аскольд Викторович вернулся в шалаш. На четвереньках еле протиснулся сквозь колючий вход, прикрыл искусно сплетенную дверь. Как пахуча ель! В одну сторону гладишь — нежность, а чуть против хвои — колется. Совсем как Вера.
В шалашике храпели, и он, нащупав свой противогаз, переволок его под голову и лег между спящими. Клененков по-детски посапывал, постанывал и причмокивал губами. У Грандиевского мелькнуло подозрение: вдруг тот лунатик, а он с детства смертельно боялся лунатиков и эпилептиков. Но здесь даже на это наплевать, настолько он измучен. Лишь бы поспать. Он скрючился, сжался как можно сильнее, притиснулся спиной поплотнее к теплому большому Клененкову и заснул.
Очнулся часа через два, и опять от лютого холода. Бок, на котором лежал, окоченел. Зубы стучали. Да и весь он дрожал, как мотор. Только ледяной. Сонный, снова вылез из шалаша. На небе такие же неизменные отборные низкие звезды. И на поле по-прежнему хоть глаз выколи. Костер почему-то, как всегда, казался далеким. Опять побрел, пошатываясь и спотыкаясь.
Вокруг костра многие спали. Кто не мог спать, слушал все тех же неутомимых рассказчиков. Он изумился, как может этот молодой с образцовым лубочным лицом, не меняющимся ни от чего, все так же бессонно хохотать над своими бесчисленными анекдотами. Но, допустим, он молодой. А вот как второй развлекатель с лицом, за две ночи осунувшимся, еще сузившимся и удлинившимся, со своими еще больше сузившимися глазками, под которыми увеличились мешки, как у него-то хватает сил все так же, не смеясь, то есть играя такого несмеющегося, рассказывать все те же однообразные анекдоты про женщин, смакуя все так же хищно и всесторонне обнаженную натуру. Вот она, таинственная неиссякаемая энергия души и плоти.
Грандиевский подумал, что молодой с такой памятью далеко бы пошел, если бы учился. А впрочем, на что ему? Сварщик, зарплата хорошая. Любит свою работу. И всегда душа общества.
Аскольд Викторович, сморенный, лег на землю у костра и поджаривал то один бок, то другой. Пока левый изнемогал от жары, правый коченел от холода. Так в мучительной полудреме и провалялся до рассвета.
12
Поливочная машина каждое утро подъезжала с ледяной водой. Аскольд Викторович, как только она приехала, поднялся с земли и занял очередь мыться. Лицо было будто бы не его: слишком проступили кости скул и под пальцами густая щетина. Наверное, темная с проседью. Здорово же он похудел!
После завтрака мимолетно встретился с доктором. Он тоже осунулся, бородка уже не казалась ни золотистой, ни молодой. Тоже, верно, от бессонницы. Торопился, но успел сообщить, что Сергея Сергеевича вчера отозвали срочно в больницу, кто-то очень серьезно заболел. Вместо него сюда уже прислали молодого хирурга. Доктор побежал дальше, а Грандиевский вернулся к своему шалашу.