Все уже стояли с лопатами и противогазами в ожидании указаний, куда и кому направляться. Вдруг к Грандиевскому подошел старший их группы вместе с тощим, с испитым лицом мужчиной.
— К вам просьба, товарищ Грандиевский, в шалашах холод собачий, сами знаете. Так вот, поезжайте сегодня за соломой. Надо на все наши группы напасти соломы. Развезти по шалашам. С вами поедет товарищ Сидорин. Шофер все знает, довезет. Из каких стогов брать, выясните на месте у председателя колхоза. И чтобы у всех в шалашах было поровну.
Грандиевский с Сидориным пошли к последнему грузовику.
— Скамейки б надо стащить с машины, больше войдет, — посоветовал Грандиевский.
— А! — махнул рукой Сидорин. — Возиться! Лишний раз съездим, не свой бензин.
Сидорин быстро юркнул в кабину, и Грандиевскому пришлось лезть в кузов. На поле их встретил бригадир. Аскольд Викторович соскочил с борта, чуть не подвернув ногу.
— С этого берите сколько надо! — указал на двухэтажный стог бригадир. Сочувственно глянул на Грандиевского. — На полу-то и то спать замерзнешь, не то что на земле. Берите сколько надо.
— Ладно, спасибо, — важно сказал Сидорин. И властным голосом приказал шоферу: — Заворачивай, подъезжай поближе. А вы, Грандиевский, полезайте на стог. И оттуда грузите.
— Ну, бывайте, я пошел, дела, — сказал бригадир и, закуривая на ходу, пошагал по жнивью к дороге.
Влезть на высокий стог было не так просто. Аскольд Викторович раза два съехал вниз. Наконец одолел стог с грузовика. Но, оказавшись наверху, вдруг забыл обо всем и ощутил давнее забытое наслаждение. Между тогдашним и сегодняшним наслаждением — целый век. Целая жизнь.
Солома пружинила под ногами, захотелось подпрыгнуть, перекувырнуться. И детская радость наполнила его. Он оглядел с высоты все вокруг. Соседние стога — как хутора в большом поле. Неподалеку лес, и вдали лес. И безоблачное небо и солнце…
А этот стог, на котором стоял, казался родным домом, куда вернулся после отсутствия продолжительностью в целую жизнь.
Аскольд Викторович бухнулся на спину и стал смотреть в небо, в упор, как глаза в глаза. И взгляд его физически наслаждался, отдохновенно и легко погружаясь в синюю легкую и веселую бездонность. Это было не просто соединение с земным небом, а непосредственный контакт с беспредельностью. И взгляд, словно провод, соединял душу с бесконечностью, и по нему шла в душу радостная безмерная энергия… Как чисто, светло, как прекрасно…
— Грандиевский, чего валяешься, ждать тебя, что ли, будем? А ну, грузить!
Хриплый голос, резкая команда перерезали провод. Аскольд Викторович поднялся и вдруг раздраженно огрызнулся:
— А ты сам полезай сюда да грузи. Ты мне не командир. Я один, что ли, буду…
— Видать, ты лентяй да белоручка.
— Пошел ты… — вырвалось у Грандиевского. — Командир нашелся. Лезь и помогай. А то за день не успеем.
И он властно и неожиданно свирепо добавил те самые общеизвестные слова, которые Сидорин никак не мог не понять.
— Докурю, влезу, — примирительно сказал Сидорин. — Начинай.
Грандиевский захватил, сколько мог, соломы, подошел к краю стога и свалил в машину.
— Берите с краю, удобней, — посоветовал шофер.
Соломы захватывалось то слишком много, то мало. И приходилось с трудом выдирать охапки. Не такая уж легкая работа, и пыли от нее полные легкие.
На стог Сидорин все-таки не полез, а стал в кузове укладывать и уминать солому. Аскольд Викторович вспотел и валил, приноровившись, большими охапками.
— Ладно, хватит, а то по дороге растеряем, — сказал Сидорин.
За день привезли восемь машин, свалили у каждого шалаша поровну. Между шалашами образовался соломенный настил.
Несмотря на предупреждение, Аскольд Викторович все же своим натаскал чуть больше. Предвидя, что иначе они будут недовольны и выругают.
Управились до возвращения групп с работы. В последний рейс по дороге успели даже заскочить в село, и Грандиевский с почты позвонил в Москву. Дома никого не застал. И не должен был, ясно, Вера на даче. Прохлаждается. А Марину, к своей радости, застал. Она страшно обрадовалась. Спросила, не надо ли чего, сказала, что безумно соскучилась и что приедет к нему. Записала подробно, как найти. Хотя поле без названия, а шалаши без номеров. Он просил передать через мать Вере, чтобы она привезла толстый свитер, теплые кальсоны, шерстяные носки. Марина погрустнела, но обещала.