Аскольд Викторович присел рядом и с наслаждением посмотрел на реку и на коров.
— Большая сила вас там. А огонь, вот напасть-то…
Аскольд Викторович поймал себя на том, что с прежней юной завистью смотрит на огромный кнут с блестящей рукояткой и с кисточкой из конского волоса на конце. И усмехнулся, вспомнив, сколько времени потратил тогда на плетение хлыстов и на учение щелкать ими. А после фильма «Человек с хлыстом» и «Знак Зоро» с Дугласом Фербенксом все мальчишки и он тоже с ума посходили. И учились владеть хлыстом так, чтобы захватывать им всякие предметы и мгновенно обкручивать всех и все.
— И здесь, смотришь, такая красота, тишина… природа, — спохватившись, с запозданием ответил он.
Пастух усмехнулся.
— Только пожары и тут сказались… Хорошо, вы в сапогах. А то прилечь и заснуть боязно. Да за скот волнение.
— Отчего?
— Змей наползло видимо-невидимо. Хоть и гады, а живые существа, от пожаров убежали поближе к воде. Да и другое зверье тоже.
Аскольд Викторович даже вскочил. Пастух засмеялся и сказал добродушно, вдруг перейдя на «ты»:
— Не бойся, змея, она человека больше боится и всегда шипит, предупреждает: «Милый гражданин, если мне на хвост наступишь, извини, должна буду укусить». Без предупреждения один человек норовит напасть. А иногда и без нужды и причины.
Аскольд Викторович, улыбнувшись, снова сел.
— Пасешь?
— Пасу.
— Платят много?
— Десятку за корову в месяц.
— У тебя тут козы и овцы.
— Считай четыре овцы за корову и две козы за корову.
— Сколько же получается?
— Сто шестьдесят рублей.
— Ого! Мой оклад! Здорово! И вообще в деревне хорошо!
— А я не из деревни. Я с тридцать второго года в Москве.
— Как же тут оказался?
— А что мне в Москве-то? В домино зашибать да на троих соображать? Старуха у меня не работает, я на пенсии, на двоих не хватает.
— Ничего не накопил?
— Откудова! На бога надейся до порога, а дальше сам работай. Баба молится: боже поможи! А ты не жди, сам в рай иди. — Он засмеялся. Видно было, рад человеку, с коровами не наговоришься. И с удовольствием продолжил: — Работай, значит, тогда и бог поможет. Все в работе. Я двадцать пять лет в бараке жил, за занавесочкой, со старухой. Детей надо обуть, одеть, накормить. Сынов взрастил, а их война сожрала. Бог, коли он был, он ведь Гитлера бы уничтожил, ведь тот наших двадцать миллионов загубил. Где же он, бог? И еще, пожалуйста, этот пожар… Опять недосмотр у бога-то. Или для чего-то надо так?
Вот тебе русский — коров пасет и философствует.
— Сейчас-то хорошо. Хоть и шесть человек, а отдельной квартиры хватает. Нас тогда сразу переселили, в бараке воды набралось, залило, аж по колено. Из райсовета приехали, аварийку прислали. А весной дали всем квартиры.
— За сезон тысяча рублей выходит?
— Да около того. И на свежем воздухе. Пол-литра куплю, мне его надолго хватает. Бывает, холодно, намерзнусь, грамм пятьдесят перед едой выпью — и хорошо. Только вот в холод мне плохо, согреться трудно, все-таки семьдесят пять годков.
— Пожил… А пасти трудно?
— Да нот, чего трудного. Кнут у меня вишь какой длинный. Да коровы животные умные. То тут стадо попасу, то за речку, в лес. Там крапиву едят, а козы ветки обгладывают. Разойдутся по лесу, но к семи часам сами к коровам возвращаются. Так и идем: я впереди, они за мной.
— Когда выгоняешь?
— В полшестого. Теперь стал в шесть. Живу на всем готовом, хозяева кормят.
Потом опять начал про войну. И снова закончил рассуждениями о всемогуществе природы. И все говорил: «Я не шибко грамотный». Потом вдруг спросил:
— А правда, если бы не война, не мор, людей бы столько развелось, что локтями бы друг дружки на земле касались?
Вот тебе и неграмотный! Про мальтузианство слыхал!
Солнце стало садиться. Попрощавшись, Аскольд Викторович заспешил, нашел знакомую тропинку. Честное слово, наняться бы пастухом на лето! Чем не жизнь…
К ужину он опоздал и был очень тронут, когда ласковоглазый Светов дал ему бережно сохраненный хлеб, кусочек масла и сахар. Набрал в котелок уже чуть теплой воды, напился, поел и полез в свой шалаш. Его хвалили за солому, благодарили.
Но теплее не стало, холод все равно был лютый, и в середине все той же неизменной черной и звездной ночи Аскольд Викторович опять проснулся и пошел к костру. Тело пропиталось холодом, как губка. Народу около огромного костра пока немного, и он присел с краю на бревно. Сон почему-то на этот раз согнало, самочувствие неважное. Тем большим героем чувствовал себя Аскольд Викторович. И, глядя в огонь, думал о том, что, если тебя призывают государственные дела, надо еще доказать и самому себе и другим, что ты истинно выполняешь долг. Выполняешь не только потому, что не можешь не выполнять, даже если не захочешь. Да, элемент добровольности здесь иногда отсутствует. Порой ты что-то делаешь не по своей воле. Чего же тут ценить? Даже самый несознательный и нежелающий — попробуй откажись! А вот когда от тебя зависит «да» или «нет», это совсем другое. И если выбрал «да», то уже одним этим ты намного выше тех, кто сначала шел с неохотой и уж потом с энтузиазмом. Ценна безусловная добровольность, очевидная и недвусмысленная. Он горд собою.