Аскольд Викторович на этот раз не скрючивался у костра на земле, как раньше, то погружаясь в болотистую дремоту, то выволакиваясь из нее из-за холода и дрожи. Голова почему-то снова стала ясной, словно в ней опять включился мощный рефлектор. Он трезвыми запоминающимися глазами посмотрел на сонных людей с измученными лицами, на огонь. Потом на небо. Небо, с такими же трезвыми, ясными, отчетливыми звездами, как и мысли сейчас в его голове. И думал, радуясь этой вдохновенной и вдруг озаряющей все вокруг способности мыслить: «Есть ли вы, мыслящие, еще где-нибудь во Вселенной? Жаль, нас всех захлестывает жизнь, и в этой суете сует мечешься, и некогда остановиться! Все реже есть время да и желание присесть на одну из скамеек, о которых как-то в парке мечтал Эйнштейн: чтоб их было побольше, чтобы в любой момент можно было присесть и задуматься…»
Размышления Аскольда Викторовича были прерваны появлением доктора с бородкой. Он подошел, пошатываясь, словно лунатик, и весь дрожа, сел на то же бревно, протянул руки к огню. Аскольд Викторович поздоровался, но доктор даже не ответил, а только взглянул на него воспаленными глазами. Лицо его словно покрылось пепельным налетом, и глаза выделялись на нем нездоровым злым сверканием. Брови страдальчески изломаны, спутанные волосы падают на брови. Вот что делают с человеком даже короткие испытания! Он посидел молча, а потом вдруг сказал почти рыдающим голосом:
— Ночи не спим… Машины брали воду прямо из пруда, многие желудком болели. Можно же было обеспечить кипячение.
— Это уж дело медицины.
Он зло зыркнул глазами.
— Медицина!
И вдруг разразился истерическим сумбуром. И чуть не плача вскочил и отошел от костра. Через полчаса снова вернулся и сел, ссутулившись, все так же зло глядя в огонь. Как потом узнал Аскольд Викторович, доктор в эту ночь был уже болен, и утром его отправили в больницу.
Теперь же, когда он опять вскочил и на этот раз ушел уже окончательно, седой сосед по бревну сказал, покачав головой, сочувственно:
— На войне не был, в армии не учен. — На его лице мелькнула горькая усмешка. И он добавил: — Тут, ясно, и с привычки тяжелые условия. Да что поделаешь, кому-то надо пожар тушить!
Часа через два Аскольда Викторовича все-таки сморило. Мысли стали путаться. Кончилось его прозрение. Он опять лег на землю, скрючился, что выглядело особенно жалко при его статной триумфальной фигуре. И сознание его стало тяжело болтаться, как лошадиная селезенка, между явью и сном.
С восходом солнца он вернулся в шалаш и позавидовал Клененкову, безмятежно посапывавшему на своей соломе. Дремали и два других его соседа.
Утром он вместе со своей группой, быстро разобравшей лопаты и сумки с противогазами и занявшей скамейки в открытом кузове грузовика, поехал к месту действия, где за десять километров отсюда горел лес.
Поначалу было страшновато. Но он поддался общему, несмотря ни на что, довольно веселому настроению. По дороге узнал, что его группа, да и все тут, тоже еще не были на пожаре. Пока он возил солому, они рыли канавы, отделяя чуть курящийся торфяник от леса. Потом прислали канавокопатель, и тот за два часа прорыл канаву втрое длинней, чем за два дня успели все они.
Когда уже сели в машины, дружинники и старшие групп еще раз предупредили: всем держаться вместе. В случае непосредственной опасности следует направляться к широкой поляне, где перекрещивались две лесные дороги. Там дежурят грузовики и «рафик» с врачом. Ни в какую другую сторону в случае быстрого распространения пожара не кидаться. Прибежав, сразу рассаживаться по машинам, но отъезжать, только дождавшись, когда соберется вся группа, и с разрешения ее руководителя.
Шутили, смеялись. Такое бесшабашное, веселое настроение появляется часто, когда люди полностью подчинены чужой воле и живут по кем-то разработанному плану. А сами они свободны от ответственности.