Земля горела под ногами в буквальном смысле слова, и только здесь Аскольд Викторович впервые и в полной мере оценил и понял это замечательное выражение.
— Вот она где, сила-то!
— Да, чертово пекло.
— В самый-то огонь не велели лезть. Станем здесь забрасывать, где курится.
— Может, гасить деревья, какие поближе и поменьше горят?
— А чего мы там сделаем?
— Плевать, что ли, на огонь станем?
— Тут нужен брандспойт.
— Да и он едва ли поможет.
— Ой, гляди, гляди-ка!..
И все увидели: вдруг, без всякой видимой причины, как подкошенная, упала на кострище огромная сосна и легла поперек уже пылающего ствола, взметнув искры, языки пламени. И сама вспыхнула, и огонь взвился к удивительно синему, даже сквозь дым, синему-синему радостно-солнечному небу.
Светов в своей светлой кепке и зеленой куртке мелькнул между дымящимися стволами. Шагах в двадцати от самого пекла, видимо, рассчитывая все же унять пламя из-под сосны, он сел на корточки. Потом снял кепку и, несмотря на новую опасность, принялся делать что-то непонятное, пригнувшись к земле. И вот именно в этот момент, как нарочно, подул, вернее, только слегка, мимолетно чуть повеял ветерок. Этого было достаточно, чтобы две высокие сосны, стоящие рядом, сразу рухнули и увлекли за собой третью — могучую, старую. Земля дрогнула.
Вся их группа в страхе подалась назад. Люди только теперь поняли, какой опасности подвергались. Сейчас она грозила не от огня, а от ветра. Высоченные толстые деревья с выеденными, выжженными корневищами оказались без подземных якорей. И балансировали, как гигантские кегли, без всякой опоры. Разлапистые же кроны, целые и невредимые, представляли собой чуткие упругие паруса. И стоило ветру чуть, совсем слегка, коснуться их, как сосны теряли равновесие и с медленным свистом и гулом тяжело падали.
Сразу после этого нежный порыв ветра стих, словно выбирая новые гигантские кегли в страшной игре.
И тут в тишине раздался стон. Глянули: под самым стволом только что упавшей сосны лежал Светов. Все застыли, глядя туда, где он, в защитного зеленого цвета куртке, еще чуть шевелился среди зеленых лап накрывшей его верхушки. Потом он замер.
— Его убило! — крикнул кто-то.
И тут новый порыв ветра стал валить деревья. Сразу в нескольких местах раздался тот же страшный треск, и пять огромных сосен почти одновременно огрели стволами дрогнувшую землю. Затрещало и совсем рядом с замершей кучно группой.
Все побледнели. На лицах — страх. И люди бросились назад, к спасительной зеленой полосе.
Клененков тоже невольно подался со всеми, растерянно озираясь на верхушки, стараясь уловить малейшие колебания деревьев и угадать, куда они упадут. Здесь жизнь и впрямь зависела от дуновения ветерка, в самом точнейшем смысле, от малейшего дуновения.
А что, если ветер подует сильней? Ведь тогда сосны начнут падать стеной, сплошняком, как ложатся снаряды при шквальном огне.
Но тут ни окопов, ни дотов. Все беззащитны перед грохающимся плашмя лесом и огнем.
На какое-то время придавленный человек был забыт. Собственный страх заслонил все. А тем временем недалеко от Светова начало взвиваться пламя.
И тут вдруг Клененков, бросив лопату, побежал вперед, к погибавшему. И опять подул ветер, и опять треск, и еще одна высоченная сосна грохнулась совсем близко от затихшего Светова. Но Клененков бежал к нему, как, наверное, бежал бы под обстрелом в войну. Видимо, белобрысый Светов, попавший в беду, все-таки заслонил для него весь черный, страшный лес и этот пожар.
Когда Клененков наконец добежал, он задыхался, дым ел глаза, от близкого огня дышало беспощадным жаром. Он нагнулся и вскрикнул:
— Ранен? Или, может, мертвый?
Группа, как по команде, перестала отступать. Все с напряженным страхом следили за Клененковым. И вдруг Аскольд Викторович тоже бросился туда. Он и сам не смог бы объяснить, почему сделал это, словно сейчас, как в фокусе, сконцентрировалась вся его жизнь и здесь, сию секунду, решался вопрос: человек он или нет. И какой человек. А все остальное — разговоры. Все остальное — не то.
Что можно было бы обнаружить в этом мгновении, в этом порыве, если бы сдать его, словно каплю воды, на лабораторный анализ? Какому-нибудь ученому. Какому-нибудь философу, психологу. Вероятно, он и написал бы правильное заключение на многих умных страницах. Но, вернее всего, обязательно что-нибудь упустил бы. И это «что-нибудь» и было бы самое важное, решающее. Его не уловишь тончайшим анализом, а, почувствовав каким-то непонятным для себя образом, просто восхищенно разведешь руками, просветленно улыбнешься и еле вымолвишь непослушными, слишком грубыми губами и слишком земным языком: «Чудо!» Капля — очень сложная вещь, особенно в наш век. Тут всякие примеси из сточных индустриальных труб, из невидимых миру слез, из канализационной дряни, из кислот и щелочей, из плевков и дистиллированной аптечной влаги. Да и слезы разные: и слезы восторга и любви, и младенческие слезы, и слезы обиды, гнева, и слезы смеха. Все это может частично войти в каплю. Что показал бы умный и тонкий, современный, хотя и бесперспективный, лабораторный анализ? Все, кроме опять же чего-то, что, увы, неуловимо. И действительно, это выражается точно лишь в вовеки неприступном понятии: «Чудо».