Но факт остается фактом: Аскольд Викторович кинулся в это смертельно опасное пекло вслед за Клененковым. Не обращая внимания на сотрясающие землю, падающие сосны. А дальше, впереди, такие же, готовые упасть. Их много. И на костер, в котором вместо привычных палок, веток, дров горели целые исполинские деревья.
Побежав, он увидел, что Светов пригвожден, как бивнем, острым суком, оставшимся от свежеобломанной ветки. Из-за ободранной коры она казалась окровавленной костью. Светов, белый, как этот ободранный сук, был без сознания. Волосы расплющились на лбу. Зола рядом свалялась, пропитавшись кровью.
Чтобы вытащить его, надо либо поднять сосну, либо отпилить сук. К тому же дерево подмяло противогаз, и зеленая шлея сдавила горло, а голова, упершись в другой сук, была неестественно повернута.
Здоровенный Клененков то кряхтел, пытаясь приподнять гигантскую сосну, и, багровея, надувался, то бросал и, охая, ахая, начинал перегрызать шлею. Но она была добротной, двойной, прочно прошитой. И он опять бросался поднимать ствол. Но как бы безнадежна ни была его попытка, он действовал самозабвенно. Безнадежно, но самозабвенно, добро. Действовал. Спасал. Как мог. Но спасал.
Аскольд Викторович, подбежав, крикнул «Давай!», и они стали вместе поднимать сосну. Совсем рядом грохнулся еще один огромный ствол.
«Ветер, стихни! Стихни, стихни, ради бога, стихни! Ради бога, ради этого парня, ради всех!» — мелькали молитвенные слова. А потом Аскольд Викторович в отчаянии стал кричать, повернувшись к далеким оставшимся. Слабый ветер чуть усилился, кругом еще больше затрещало, и земля совсем загудела от рушащегося леса. Теперь деревья уже не казались жертвами огня, они сами, словно литые чудовищные палицы, били плашмя землю. И со всех сторон люди, будто кузнечики, в испуге поскакали по черному лесу к зеленому оазису, в единственно безопасное место. Если есть страшный суд, то он такой, с гигантскими небесными, чугунными с золотым отливом булавами и палицами, — на головы, на хребты грешным насекомым.
И вдруг все смолкло. То ли попадали подвыжженные сосны, то ли унялся ветер. Аскольд Викторович с новой силой заорал своим наконец-то сработавшим, наконец-то общественно пригодившимся, могучим иерихонским басом:
— На помощь! На помощь! Умирает! Сюда-а!
И ему старательно помогал Клененков музыкальными переборами, повторяя слова Аскольда Викторовича, словно эхо.
Послышалась команда дружинника:
— Семенов, Грушкин, Волчков, за мной! А вы и вы бегом за врачом! На стоянку!
Светов на мгновение пришел в себя, застонал и опять потерял сознание.
— Поднимай сосну! — неожиданно скомандовал Аскольд Викторович.
Дружинник сказал:
— Погоди! А плечо ему не повредим?
— Лучше бы перепилить сук, а пилы-то нет. Рубить — еще больше рану раздерешь.
— Грушкин, бегом куда хочешь, без пилы или топора не возвращайся! — крикнул дружинник.
— Что ж делать-то? — растерянно бормотал Клененков.
— Ножа ни у кого нет?
— У кого лопата острая? — вдруг вскрикнул Клененков.
— У меня. И оселок с собой, — сказал хозяйственный грузчик, сосед Грандиевского и Клененкова по шалашу.
— А ну, попробуй перережь шлею противогаза. Задохнется.
Тот быстро вынул неизвестно откуда добытый оселок, поточил лопату и стал перерезать шлею ловкими, спокойными движениями.
— Держи за ручку лопаты, — сказал он Грандиевскому, — да свободней, чтоб как бы висела.
Тем временем подоспели остальные.
— Теперь-то мы сосну поднимем! — вскрикнул Клененков.
— Кровь хлынет. Не надо, — ответил невероятно спокойно и руководящим тоном Грандиевский.