Наконец шлея была перерезана, и голова раненого освободилась из петли.
Огонь подступал. Все стояли, не зная, что делать. Многим было стыдновато, что сразу побежали на выручку только Клененков и Грандиевский. И они суетились, стараясь помочь хоть как-то. Один даже стал ненужно отламывать мелкие веточки с убийцы-сосны. А грузчик усердно перерезал лопатой сук. И перерезал бы, если бы не подоспели врач с санитаром. Доктор был новый, хирург, заменивший заболевшего. Быстро все осмотрев, он велел поднять сосну.
Ствол приподняли. Врач наклонился над раненым, что-то быстро сделал и приказал унести на носилках. Сук кровавым концом вонзился в черную золу.
Все медленно пошли вслед за носилками. Вдруг грузчик побежал назад, как потом оказалось, за забытой кепкой раненого. Вернувшись, он еще долго отряхивал ее. Положил на носилки в головах, а потом отстал и, шагая рядом с Грандиевский и Клененковым, проворчал:
— Надо осторожней. И не соваться без нужды. Чего он туда полез? Ежа-подранка ловил! Спасатель ежовый. Еж-то жив, а он вон что.
— Ежа?!
Аскольд Викторович ушам своим не поверил. Так вот что там делал этот белесый, ласковоглазый парень! Попал-то под падеж леса случайно, а задержался там из-за ежа! Спасал!
— А чего, еж тоже человек, — сказал Клененков и шмыгнул носом. — А куда его девали, ежа-то?
— А в зелени выпустил, — ответил грузчик.
Клененков покачал головой.
— Надо было к шалашам вывезти, домой.
Он так и сказал: домой.
Все шли, тихо поругиваясь, обсуждая события и пожар. Говорили и о том, что любого могло накрыть.
Клененков, держась опять в стороне, шагал, как обычно, странно озираясь и что-то бормоча про себя. Потом вдруг отстал и исчез. Догнал уже у самой дороги и, задыхаясь, сообщил: «Зря бегал. Не нашел ежа. Кусты».
Грузчик, добро усмехнувшись, поглядев на Грандиевского, заметил:
— Андрюша-то один все корячился поднять сосну-то. Во! — И он красноречиво, хоть и осторожно, чтобы Клененков не заметил, покрутил у виска. — Так ведь и надорвешься, а пользы никакой. А еще изобретатель.
Вернувшись к своим шалашам, группа весь вечер переваривала это событие. Переваривала трудно, как перловую кашу, которой сегодня кормили. Тут и философия, и страх за себя, и тоска, и сочувствие, и какое-то чувство породнения. Хвалили Клененкова и Грандиевского.
14
А потом еще одна очередная полубессонная ночь. И на следующий день опять в тот же лес. Низко летал вертолет — с него изучали обстановку. На этот раз обошлось без происшествий. День был тихий, абсолютно безветренный. Опять гасили дымные вулканчики и гейзеры. К вечеру вернулись.
Грандиевский давно хотел поговорить с Клененковым, державшимся всегда как-то на отшибе. И сейчас обрадовался, наткнувшись на него на полянке в стороне от шалашей.
— Не знаю отчества, — замялся он.
Клененков улыбнулся, глаза заблестели, тяжеловесное лицо сделалось совершенно детским.
— Андрюша, вот и все тут. Я привык.
— Если вы не хотите по отчеству, то и меня зовите Колей, — улыбнулся в ответ Аскольд Викторович. — Я слыхал, вы изобретатель?
— Больше зовут выдумщиком, хоть я и поправил кое-что на заводе и даже усовершенствовал. А настоящим изобретателем бываю дома.
— Что же вы изобретаете?
— Город.
Он сказал так, словно ответ был вполне естествен и обычен. Аскольд Викторович с трудом скрыл удивление.
— Интересно. А какой же?
— Город-завод.
— Будто бы такие уже есть? — мягко пробасил Грандиевский.
— Нет, — с неожиданной определенностью ответил Клененков.
— Как же?
— Завод-гигант. Только все наоборот, трубами вниз, как отражение в реке. Не в небо, а в землю. И не допотопные трубы, а сверхобъемные трубопроводы, прямо до магмы. Дым, гарь, отбросы, химия — все в недра, в магму, там сгорит, уничтожится. Фундамент, то есть по-старому крыша, начинается в пятидесяти метрах от поверхности. А на земле, прямо над ним — сады, лесопарки, дома работников завода. Живут над своими цехами, и есть специальные лифты, все рядом. А воздух в городе дистиллированный.
— Транспорт засорит.
— Будет только электрический. Во всем городе. Энергия дармовая, от магмы.
Клененков вперился взглядом в небо. Перестал улыбаться, замолчал.
— Вы женаты?
Опять улыбка.
— Нет.
— Почему?
— Не сумел в личной жизни изобрести новое. Любушка все ругала меня, все у меня не так. Говорила, все не как у людей, и я не такой, как ей надо.