Осмотревшись, направились к месту, где их должны были ждать машины. Шли со святым чувством исполненного долга, хотя весь-то труд был — сон. Правда, сон в обнимку со смертью. Значит, до такой степени были измучены.
И вдруг остановились, услышав, как навстречу им нарастает могучий гул мотора. Вскоре показалась странная машина: бронированная, с какими-то приспособлениями, одно из которых напоминало гигантскую клешню. Несусветная машина лезла на своих гусеницах прямо на деревья, ни на мгновение не задерживаясь, сваливая высоченные сосны, словно соломины. Некоторые обрушились прямо на нее, не причиняя вреда ее зеленому панцирю.
Все замерли, раскрыв рты, увидев, как она, не сбавляя хода, направилась к горящей части леса. Побежали посмотреть, что будет. Машина въехала в самую гущу пожара, в самое кострище, в центр пекла. Некоторые, еще стоящие деревья она хватала своей клешней, срывала с корня и валила. Горящие легко, как поленья, приподнимала. Она возилась и хозяйничала в гуще огня, разрушая пожар, разбрасывая могучие стволы клешней, словно сверхъестественной кочергой. Можно было смотреть хоть весь день, но появившийся старший группы поторопил к машинам.
Вернулись как раз к завтраку. Аскольд Викторович, хотя и поспал этой ночью, чувствовал себя разбитым. Его познабливало то ли от всего былого бессонья, то ли от недомогания. Есть не хотелось, но все-таки чуть поел каши с консервами, а вот чаю выпил много. Впереди был долгий бездельный день после ночного дежурства, и он, как и все остальные, предвкушал спокойный теплый дневной сон, уже второй подряд. Ему казалось, что он способен проспать сутки. Но не тут-то было. Повалявшись в темном пахучем шалаше, он вылез, удивляясь, почему сон не приходит именно тогда, когда для отдыха есть все возможности.
Решил пройтись вдоль опушки, вдоль шалашей. Заметил кое-где сооруженные из обтесанных палок столы и скамейки. Люди обживались. Батюшки мои, а это что, кто же этим здесь занимается? К сплетенному из прутьев щиту была прикреплена стенгазета, ярко алевшая на утреннем солнце. Он посмотрел на неумелые рисунки, сделанные цветными карандашами, прочитал несколько статеек, до трогательности неумелые стишки, призывающие самоотверженно гасить пожары, и вдруг увидел свою фамилию в заметке, описывающей тот несчастный случай. Говорилось, что он, Грандиевский, вел себя смело, оказывая помощь пострадавшему товарищу. О пострадавшем два слова: нарушил инструкцию. Очень хвалили рационализатора, изобретателя Клененкова.
Почувствовав, что и он все-таки не совсем лишен тщеславия, и гордо осмотревшись, Аскольд Викторович пошел дальше. «Нарушил инструкцию…» Конечно, нет инструкций, где бы указывалось, что нужно в опаснейший момент бросаться в пекло, чтобы спасти ежа. За что же хвалить-то! Хотя, впрочем, может быть, для спасения ежа надо еще больше храбрости и доброты, чем… А! К черту психологию и философию!
Пройдя еще немного, он услышал, как слева, за большим шалашом, раздался смех, а потом веселая, чеканная речь.
Обогнув шалаш с плотно пригнанными еловыми лапами и с аккуратной дверцей, украшенной даже букетиком цветов, он увидел большой плетеный стол и вокруг него скамейки из бревнышек. За столом сидели двое. Один седой, тонкий, складный, с ясным, светлым взглядом. Чувствовалось, этот свет пробился сквозь немалую тьму и потому казался особенно ясным, стойким. И удивительно, что это чувствовалось сразу. Другой был неприметный.
Аскольд Викторович удивился, когда тонкий сказал:
— Товарищ Грандиевский, очень приятно, садитесь.
— Откуда вы меня знаете?
— Как же, вы герой!
Он улыбнулся, и видно было, что улыбка также пробилась и выстояла с трудом. И потому была особенно ценна и светла. Грандиевский улыбнулся в ответ и присел на скамеечку.
— Мы заступаем в ночь, а вы почему свободны?
— Отдежурили.
— А-а, прекрасно. А чего это вы такой заросший?
— Бритвы нет, да и тут…
Аскольд Викторович махнул рукой. И тогда этот тонкий, подтянутый, легкий человек принес из шалаша безопасную бритву и посмотрел на него с веселой строгостью и в то же время неуловимо сочувственно. И сказал уверенным молодым голосом:
— Никогда нельзя опускаться. При всех обстоятельствах надо оставаться человеком. И не только внутренне, но и внешне.
— А кто тут любуется тобой, да еще внешностью?
Тот усмехнулся:
— В вас и сквозь щетину проступает человек. Вы кто?
— Преподаю язык в институте. А вы?
— Делаю патроны для папирос. Работаю на фабрике.