Обычно он не помнил снов, а тут, может быть, оттого, что часто просыпался, в памяти осталось все.
Во время последнего перерыва между снами он почувствовал, что еще сильнее ломит поясницу и ноги, ноют кишки и бьет озноб. Видимо, температура очень высокая. И, конечно, не на земле бы ему сейчас валяться. Пойти к врачу? А что они сделают среди ночи? Даже аспирина нельзя принять в таких условиях. И он решил потерпеть до утра. Не помрет же он здесь. А вдруг помрет?
Видимо, эта мысль, с которой Аскольд Викторович в последний раз за эту ночь впал в забытье, и породила ту ужасающую в своей мелкодетальной яркости картину, которая включилась в его воображении, как на телеэкране. Словно все было с ним, но в то же время он наблюдал и слегка со стороны.
Это аудитория института, и посредине стоит на возвышении его непомерно гигантский гроб. Он, когда думал о смерти, почему-то всегда заранее стеснялся своего будущего большого гроба. И вообще хлопот, связанных с похоронами. Лучше бы кануть где-нибудь вместе с пароходом на дно или с самолетом. Тихо, бесшумно исчезнуть, без речей, сборищ, без возни.
Вдруг вмаршировал оркестр и почему-то вместо похоронного марша грянул туш. Все закричали «ура!». Казак влезла по приставленной к гробу лестнице, сорвала с себя берет, трижды крикнула «ура», а потом вдруг запела «Марсельезу». Все подхватили, а когда умолкли, оркестр снова грянул туш.
Потом Пусик мгновенно взобрался на гроб и, усевшись в изголовье над лицом Аскольда Викторовича, стал с аппетитом есть помидор, плюя ошметки прямо в лицо покойного. Аскольд Викторович хотел возмутиться, встать, устроить Вере скандал.
А тем временем Белков, заняв место за обычной аудиторной кафедрой, приготовился произнести речь. Все расселись, совершенно забыв о покойном.
И тут ему так захотелось выскочить из гроба и набить физиономию Белкову — хоть после смерти! — и крикнуть всем обо всем, что он все-таки кое-как преодолел всемирный смертный закон, поднялся и сел. Но большего вечные потусторонние запреты не позволили ему сделать. Да он и сам вдруг постеснялся произвести фурор и скандал. И решил: черт с ним, пусть как хотят, так и хоронят. Не вмешивался ни во что при жизни, так уж чего теперь… И лег на место, поудобнее. Хотя обезьяна продолжала попадать ошметками точно в лицо. А Белков — в душу.
«Прекратите гаерский тон!» — опять захотел крикнуть Аскольд Викторович. И ему неимоверным усилием удалось вторично преодолеть смертный закон и открыть губы, но в рот попал кусок выплюнутого Пусиком помидора, и он стал давиться. Последнее, что он еще успел услышать, были бурные аплодисменты и крики «ура». Радостно аплодировала Вера, по-детски колотя в ладошки. Не аплодировала только Марина — она грустно смотрела на Белкова исподлобья. Вдруг Пусик с гроба спрыгнул на кафедру и стал копировать Белкова. Все смеялись. А он все давился в своем гигантском ложе…
Аскольд Викторович проснулся и сел в черноте шалаша. Голова разламывалась, словно мир распадался на части.
Рядом, несмотря на холод, как-то еще ухитрялись спать его соседи. Трясясь всем телом, он вышел из шалаша. Все то же сказочное яснозвездное небо. Между звездами стерильно чистая чернота.
16
У шофера было угрюмое, очугуневшее от усталости лицо. Аскольд Викторович колыхался рядом с ним в кабине грузовика. Он до утра еле продержался у костра, ему смерили температуру в медпалатке, оказалось под тридцать девять, и вот отправили в больницу. Он привалился правым боком к дверце, попытался задремать, но не вышло.
Выехав из очередного перелеска, они вдруг увидели справа горящий лес, а перед собой поле, покрытое ползучим дымом. Торфяник. Грандиевский и так устал, а тут еще дым набился в кабину.
— Как горит… В объезд нельзя?
— Можно, да только крюк.
— Очень прошу. Видно, здорово горит.
— За Трошкиным болото загорелось. Высохло все. Там груды торфа навалены, целые разработки. И загорелось. И леса соседние. Там вчера погибли трое, какая-то женщина, говорят, не старая, городская, и двое мужчин. Вроде бы шли прямиком к автобусу. Укрылись в лощине, а это нельзя.
— Ай-яй-яй… А почему же нельзя?
— В лощины и низины газы стекаются и душат. Травят.
— Ну!
— Вот и задохнулись.
Грандиевский побелел. Все в груди онемело. И сама болезнь словно подмялась страшным волнением, придавшим Аскольду Викторовичу какую-то неестественную силу. Он схватил шофера за рукав повыше локтя:
— Ради бога, в ближайшее село, где почта, телефон! Мне надо позвонить! Немедленно!