— Да тебя ж в больницу велено.
Шофер оторвал глаза от дымной дороги и взглянул на него.
— Чего это с тобой? Рехнулся, что ли?! Чего тебе приспичило звонить?
— Ради бога, на почту. А то на ходу выскочу.
— Не психуй, в чем дело-то? Заедем, как раз по пути. Чуть вправо, за тем вон полем, село. Только если крутить будем…
— Черт с ним, дуй сквозь дым.
— А чего у тебя?
— Да ко мне вчера приезжала одна…
— Жена, что ли! Да Колька Терехин ее привез, мой кореш. Красивая, говорит, к нашему приехала. Молодец, разыскала. Она первая тут такая. Первая пташка.
— Так ведь она вчера пошла через торфяник, я ж ей посоветовал дорогу сократить к большаку.
— Ой, туда его в крендель, вот это да!
— А когда загорелось-то?
— Днем, точно не знаю. Ветерок вчера прошелся незадолго до ужина, помнишь…
— Я в шалаше лежал, плохо мне было. Она в то время и шла.
— Неужто?! Не может быть! Одна-единственная приехала и сразу… того… Не бывает. Снаряд в единую пташку не угодит.
И из-под свинцовости его воспаленных глаз прорвались сострадание и доброта.
Подъехали к селу. И вдруг Аскольд Викторович со страшной злобой подумал о жене: «Сидит на даче, купается… А Марина, верная… Примчалась… А что, если действительно она?..» И, холодея еще больше, с ужасом смотрел вперед, на залитые солнцем поля, на голубое небо и на ядовитые синеватые клубы, текшие по низинам. Въехали в село и остановились у деревянного большого дома. Аскольд Викторович выскочил, шофер пошел следом. И опять в его глазах доброта и сочувствие.
Грандиевский встал в небольшую очередь к телефону. Шофер подошел и сказал громко:
— Пустите человека без очереди! Жена вчера к нему приезжала, а вчера женщина сгорела в торфе. Прямиком по дороге от нас к шоссе. Страдает. И, обратно, болен.
И опять Аскольд Викторович был поражен, что измученные, сами еле вырвавшиеся к телефону люди без единого возражения пропустили его. Телефонистка сразу же заказала разговор. Через четверть часа соединили. Подошла Ирочка:
— Здравствуй. Где мама?
— Ушла в институт.
Аскольда Викторовича отпустило. Он облегченно вздохнул и сказал в трубку:
— Ну, слава богу.
— Что?
— Ничего. Передай маме большой привет и благодарность.
Он повесил трубку. Вся очередь улыбалась, улыбался и шофер, и расцвела пожилая телефонистка. Она и сказала:
— Жива-здорова, значит? А кто подходил-то, дочка?
Аскольд Викторович улыбнулся в ответ.
— Дочка.
Но ему стало почему-то неловко оставаться тут дольше, вроде бы уж слишком многих сразу, да еще таких добрых и сочувственных, он хоть слегка, а обманул. И заторопился:
— Большое спасибо, товарищи, большое спасибо. Теперь буду всю жизнь всем уступать очередь!
Когда подъехали к деревянным трехэтажным домикам больницы, шофер пожал Грандиевскому руку, пожелал поскорее выздороветь. Толстая приветливая няня провела в ванну. Обстановка сразу показалась домашней. Милой. И как внимательно отнеслись к нему и сестра, и врач, и няня.
Аскольд Викторович с наслаждением плескался, сидя, как большой ребенок, в большом тазу, поставленном в ванну. Чтобы наполнить ее всю, горячей воды недостало бы. И он поливал себя из кувшина. Но с еще большим наслаждением он лег на кровать. В настоящую постель, с белым бельем и подушкой! О, благословенная жизнь! Благословенно и то, что все это есть. И где-то ждет все-таки людей, что бы с ними ни было, подушка, чистая постель.
А на ужин-то горячая рисовая домашняя каша, белейшая. Белая, как его постель!
Он поел, принял прописанное лекарство, откинулся на подушку и почувствовал блаженство, преодолевшее и температуру, и головную боль. Он уже выздоравливал, с первой же этой минуты в больнице. Воистину: как мало человеку надо, но как трудно этого добиться!
Он поначалу даже не очень разобрался, кто с ним вместе в палате. Комната чистая, небольшая, всего на пять кроватей. Двоих на месте не оказалось, другие здесь. Один, согнувшийся, сидел на своей кровати в углу с напряженным, сосредоточенным лицом. И только позже стало понятно: у него в ухо вставлен наушник, и он слушает радио. Маленький плоский аппаратик валялся около подушки.
Второй лежал под одеялом, читал книгу. Толстый, здоровенный, ядреный. Непонятно, что он делает в больнице. Потом выяснилось: у него высокое давление и может быть в любую минуту криз.
После ужина, разогретый чаем и аспирином, он избавился от озноба и впервые за эти долгие тяжелые чернорабочие дни спокойно уснул. То есть, засыпая, не боялся, что его опять разбудит холод и начнется страдальческая, мучительная полудрема у костра.