— А вы давно?
— Нет, две недели. Тут-то я бываю раза два в год. Живот у меня. Да и спина чего-то все болит. Ранило-то меня на войне в ногу, так нога ничего. А вот три года, как спина мучает и живот. Да здесь и то веселей, чем дома-то одному. Хоть и обследования делают больней самой болезни, спасу нет.
— Наверное, вое-таки облегчают анестезией?
— Какая там Анастасия!.. Под крикоином. Кричишь во всю мочь и — легче.
— Один живете?
— Совсем один. Кто погиб, кто помер, кто уехал. Собака была, и та сдохла. Вот хорошо, что радио есть. Хорошая штука. И живое, и не уедет. Знай только батарейками корми.
Старик с видимым удовольствием и радостью, что можно поговорить, продолжал:
— И музыка бывает хорошая, иногда и подпоешь, если вспомнишь. И жить можно. И в курсе всех дел. Я бы этому Попову памятник поставил больше, чем Пушкину или Пастеру, который людей спас от бешенства. Так Попов больше спас… Иногда бывает тоска, хоть об стену головой. А радио слушаешь, и вроде бы народ при тебе и ты при народе. И вся земля при тебе, и ты при земле. Нет, меня с ним теперь ничего не разлучит. Что случится с этим приемником, голодать буду, а новый куплю. Последний пиджак продал бы за радио.
— А вино не пьете с тоски?
— Какое ж вино с тоски? Оно для тоски, что бензин для огня. Если и оглушишь себе башку, на другой день в десять раз пуще тоска. Она отомстит за веселье-то. А вот радио это да.
— И вы все передачи слушаете?
— Ничего не пропускаю.
— Так ведь бывают же неинтересные или специальные.
— Мне все интересные. И будто все специально для меня. И со мной разговаривают, и вроде я нужен. И меня потешают и ублажают. Хоть бы просто считали там: раз, два, три, четыре, пять… А я не один. И мне хорошо. Кто-то всегда живой рядом. Жалко только, что в гроб с собой нельзя взять. Правду сказал летчик. А то бы и смерть сама не страшна.
— Ладно, мы с вами еще поживем, — ободряюще сказал Грандиевский, а у самого сердце вдруг сжалось от жалости к старику. И вспомнил мать с ее беспрестанным телевизором. Да и сам то и дело включал свою «Спидолу» для подбодрения. И вдруг усмехнулся, подумав, что можно бы переделать популярные строки бунинского стихотворения так:
Старик, видно, устал сидеть, прилег. Грандиевский повернулся на бок и вдруг почувствовал, как голова его тяжелеет, веки смежаются, и он заснул. А проснулся, когда уже разносили обед.
17
Еще три дня держалась температура, и он почти все время спал или дремал. И не только потому, что брал свое за недосыпание, — ему давали по три таблетки димедрола в день. Как только перестал их глотать, голова прояснилась, и он стал оживать.
На четвертый день температура стала почти нормальной, и ему разрешили выходить во двор. Димедроловый дурман был похож на туман, какой однажды стоял ранним утром там, на поле, и какого он раньше никогда не видел. Тяжелая смесь тумана с дымом. Собственной вытянутой руки не было видно.
Как зыбко и относительно понятие блага! Совсем недавно, в Москве, он был бы в ужасе при любой мысли о больнице. Сейчас же она казалась раем, где кормили вкусной кашей, относились с нежной заботой и стелили чистое белье. И ночью было тепло. И можно было спать, спать и спать.
Аскольд Викторович вышел в больничный двор после обеда, полчасика подремав в палате. Он не стеснялся своей коротковатой, смешно сидящей пижамы. Привык к ней.
День все так же неустанно солнечный. По двору вяло прохаживались больные. Он наслаждался покоем. Походил немного по улице вдоль ограды, думая, как хорошо в подмосковных городках. И жить тут лучше, тише и спокойнее, чем в нервной столице. И в то же время до нее совсем недолго на поезде. Москва, и его дом, и мать рядом.
Вернувшись, он хотел было подняться в палату, но его окликнули. Обернулся — молодой врач с золотистой бородкой! Доктор незаметно юркнул в кали-точку инфекционного отделения, контакт с которым был строго запрещен, и заспешил к нему, улыбаясь.
— Здравствуйте, — сказал он, — что с вами?
— Да вот, кажется, что-то вроде воспаления легких. Надышался черной пудрой и спал на земле. Да и желудок что-то… А вы-то как тут?
Доктор махнул рукой и сказал:
— А я слышал, вы себя героически вели на пожаре. Ну, побегу к себе. Очень рад вас видеть. Кстати, знаете, Сергей Сергеевич в командировке.
— А я как раз собирался ему звонить!
Доктор скользнул обратно за ограду. Аскольд Викторович решил еще погулять. Задумался. Интересно, как бы вел себя Белков здесь, на пожаре? Белков с его железной логикой и обкатанностью… В огонь бы не бросался, потому что сразу занялся бы очень важной подсобной деятельностью, начиная с выпуска стенгазеты и кончая лекциями на противопожарную тему. Но если бы все-таки какая-то шальная ветка, отломившись от пылающего дерева, ожгла его белую руку, то в этой пострадавшей руке, как в сказке, намного прибыло бы уверенности, силы и иного огня… Настолько, что он потом воздвиг бы себе этой рукой, опаленной огнем, небывалое счастье. Такое, что и не снилось людям!