Откуда это видение? Фильм, книга? Но почему это ощущение себя, ощущение своего «я»? И почему иногда такие живые подробности — вплоть до камня рядом, до комка глины, до пучка травы на лесном бугре у опушки, где он засел со своим пулеметом? Неужели он действительно когда-то реально там погиб? И теперь его «я» в новой оболочке это помнит. Нет. Он не верит в метемпсихоз. Ерунда. Просто какая-то тайна особой фантазии.
Но это видение-воспоминание, эта иллюзия подвига, якобы им совершенного, успокаивала его, совесть его этим видением очищалась от забот и тревог, словно он получил право жить беззаботно и как хочется.
Аскольд Викторович снова увидел себя за пулеметом. И вдруг появилось другое: он бежит к Клененкову на помощь в горящем лесу. Но потом опять все вытеснило привычное: он пулеметчик. И в душе распространилось розовое теплое сияние, умиротворение, он опять младенчески заснул.
18
Десять дней больничного блаженства миновали, и Аскольд Викторович сразу же вернулся в шалаш, несмотря на совет врача ехать домой. Нет уж, он до конца выполнит долг, не сбежит от тех, с кем приехал на пожары. Дозвониться до института не удалось, и он послал телеграмму на имя секретарши ректора Лидочки, сообщил, что на занятия опоздает, так как находится на гашении пожаров под Москвой.
Товарищи по группе встретили по-родственному, рассказали, что прибавилось вертолетов, машин. Аскольд Викторович заметил, что соломы в шалашах стало вдвое больше, у многих теплые свитера, присланные родными. А в остальном все по-прежнему. Поговаривали, что должны перебросить на новое место.
Аскольд Викторович еще дважды дежурил в ночном лесу. Несмотря на то что Марина привезла свитер, все-таки ночами по-прежнему было холодно. Но, видно, организм приспособился, стало все-таки легче, и он в основном высыпался. К костру подходил за десять дней всего раза два.
Вскоре действительно переехали на новое место. Опять выстроили шалаши. Рыли канавы, помогали эвакуировать деревню около горящего леса, гасили дома, грузили торф.
Наконец пожары утихомирились. Прошли первые после засухи дожди. И вот на тех же грузовиках, под дождем, сидя на мокрых скамейках, вернулись в город. На площади перед комбинатом, откуда уезжали, состоялся митинг. Выступили руководители комбината, района, благодарили за мужество, за помощь. И Аскольд Викторович слушал, не уходил. Было очень приятно, и он чувствовал гордость.
И когда шел по городку к Гротову, его не покидало радостное ощущение выполненного долга. И, главное, абсолютная добровольность того, что он сделал. Он очень торопился домой, но не зайти к Гротовым не мог. И вот их палисадник с блестящей от дождя листвой. Дождь хоть и маленький, но перед домом лужи.
Катенька обрадовалась ему и очень удивилась, узнав, что он до сих пор был на пожарах. И она и Сергей думали, что он уже давно сбежал в Москву. Сергея не было дома, а Катенька как раз пришла в обеденный перерыв, благо библиотека рядом.
Она хотела было затопить печку, обсушить Грандиевского и согреть, но он сказал, что тут же уезжает. Она его накормила, вместе попили чаю. А Сергею он черкнул записку: «Благодарю за гостеприимство». Катенька, прочитав, хохотала до слез и говорила, что Сергею хватит смеху надолго от этой записки. Всплеснула руками и сердито засуетилась, когда узнала, что Аскольд Викторович был болен и не позвонил из больницы. Обиделась.
Он поцеловал ее на прощание, пожал лапу собаке и обещал позвонить Сергею.
В электричке едва дождался, когда в окне показалась Москва. Город начался сразу, резко. Вот конец поля, вот конец леса, вот начало столицы — светлые корпуса высоченных домов со сверкающими витринами, балконами и ползущими лифтами, видными сквозь лестничные окна.
Аскольд Викторович сам не понимал, что он, собственно, любит в этом городе. А если бы был другой? Но ведь и Москва со времени его детства и юности изменилась. Сходство осталось только где-то в уголках губ. И один локон у виска похож, да еще, кажется, примерно такие же ресницы и вот эти морщинки. А сами глаза, нос, очертания губ — все другое. Да, да, и даже если изменение черт происходило очень постепенно и незаметно, можно ли по-прежнему так же любить эту, в сущности, почти неузнаваемую, почти чужую Москву? К тому же еще и характером другую. Куда более нервозную, занятую, вечно спешащую.