И все-таки он ее любил. Любил только ее имя, что ли, древнемагическое. Или географическое место. Иногда всматривался в какой-нибудь уцелевший переулок, как бы в непомерно увеличенную, явно знакомую родную морщину. Смотрел, узнавая, на Большой театр, как на памятную линию лба.
Поезд остановился. Аскольд Викторович с наслаждением шел вместе с толпой по перрону. Потом к выходу в город. Вот метро. И от него повеяло родным.
Неужели он в метро? Неужели полжизни прошло?
Вот переход. Еще немного — и его станция. Интересно, где сейчас Вера? На даче? И оттуда ездит за город на концерты, а потом назад, к своему любимому Пусику…
Москва живет своей личной жизнью. А он — своей. Чудно!
Да, в метро-то он вошел, как в храм. И домой тоже, как в рай обетованный. Лифтерша ахнула:
— Как похудели-то!
А он ответил весело, мимоходом:
— Давно пора жиры сгонять.
— Тяжело досталось-то? Мы уж наслышаны.
— Всякое бывало. Стихия.
— А дымком-то еще тянет…
— Да нет, это от курильщиков. Пожары погашены на восемьдесят процентов.
На лифте поднялся, вошел, как в чужую, в свою дверь. Как в чужую, не по штату, в свою квартиру. Но быстро переменился, обрадовался даже чайнику на кухне. Вера, судя по всему, была на даче. Главное, нет Пусика, спокойно. Позвонил матери. Короткий радостный разговор. Мать сказала, что Вера на даче. Потом Марине. Никто не ответил.
Потом наслаждение долгой — сколько угодно! — ванной.
После этого опять звонок Марине. Ответила дочь: мама в командировке, а она — с бабушкой. Вот досада-то!
Потом Аскольд Викторович позвонил в свой институт, и секретарша Лидочка сказала, что в первый день занятий его студенты принесли цветы. И потом приносили. А она их получала вместо него и была засыпана цветами.
— Вот как вас любят, — сказала Лидочка. — Да и все вас любят. — И игриво добавила: — Не меньше, чем Казак, и вообще.
Он засмеялся, поблагодарил и почувствовал, что ему это очень приятно. Что ж, плоды трудов всегда приятны, даже самых скромных.
Потом поехал к матери. Та, как всегда после звонка в дверь, долго не открывала, с трудом поднималась с тахты и медленно плелась по длинному коридору своей необъятной квартиры. Наконец открыла, такая маленькая, как сухой кустик вербы, со своей серебристой, пушистой головкой. В темном проеме двери ее голова светилась как у святой.
Наклонясь, он обнял мать, удивившись опять ее кустарниковой хрупкости и легкости.
Вошли в ее комнату, где в стены навсегда въелся запах табака. Он, обкуриваемый матерью еще в колыбели, не любил этого запаха. Хотя все его детство, отрочество и юность пропахли дымом. Мать курила уже шестьдесят лет и, несмотря на уговоры врачей, которых она не терпела, бросить не могла. Когда-то чинарик, подобранный голодной одинокой послереволюционной девочкой в шестнадцать лет, заменил ей и вымершую от тифа семью и снившуюся еду.
— Как ты похудел, осунулся, — сказала мать, глядя на него нежными, еще совсем не тусклыми глазами. — Но ничего, вроде бы здоровенький.
— Это полезно, физический труд на свежем воздухе. Потом расскажу, а пока я голодный. Пойдем вместе на кухню, я помогу. Вот еще прихватил шпроты, банку рыбы в томате, сосиски.
— Да куда ты! У нас есть обед. Я все разогрею, поставлю чай, а ты посиди отдохни. Вот письмо от Марины, отдохни.
Это было обычно: если Марина уезжала, то присылала сюда, чтобы не пользоваться почтой «до востребования».
— Ладно, я быстро прочитаю и приду помочь.
— Не надо, я сама.
— На дачу ездила?
— Разок с Сонькой.
— Купалась, конечно?
Она хитро улыбнулась.
— Конечно.
— Ну, пока еще скучно. Ни льда, ни снега, ни метели…
Она засмеялась. Повернулась и тихо зашелестела на кухню. Был Король Лир, а это — Лира. Он сел на тахту, распечатал конверт. И сразу прирос к письму.
«Родной мой, я поняла, что слишком люблю тебя, и не так, как бы ты хотел. Слишком люблю, чтобы делить тебя с кем-то. Ни сестринского, ни материнского, чтобы я все прощала, — такого чувства не получилось.
После поездки к тебе все думала, мне было тебя жалко до слез. Да еще и больной. По дороге обратно я все плакала и все думала о нас с тобой. Но вдруг четко поняла, что ты вернешься не ко мне, а к ней, к с в о е й В е р е. Я как представила — всей душой даже ахнула! — и осознала, что не смогла бы этого пережить. Мне показалось это так дико, неестественно, даже противоестественно, невероятно! Я как представила, то не поверила поначалу. Не могу, и все! И знаю, что все так, и представляю, но не верю. Знаю, вижу прямо, как ты обязательно возвращаешься к ней, а что-то во мне говорит: не может быть! Он же вернется ко мне, как же иначе!