И вдруг все-таки до меня дошло окончательно, и сразу такая боль. И кровью мне сразу всю душу обварило, как кипятком. Он, такой родной, мой, и не ко мне! А к другой! К своей жене! Нет, что хочешь со мной делай, так нельзя. Это дикое, невероятное, невозможное! Ведь мы с тобой и есть те две половинки, о которых говорил Платон, созданные друг для друга. И надо же, мы нашли друг друга, я это точно знаю, точно чувствую. Такая редкость, лотерейная редкость! Ты мой, и все. А я твоя. Я тебя все время так ощущаю и знаю, как будто ты мой муж. Впрочем, муж — слишком мало. Даже, как-то обедненно. Ты даже еще больше мой.
И, оказывается, ты не мой. Да, да, совершенно точно, словно бомба разорвалась передо мной: он не мой! Да, я ясно поняла: ты все равно не мой. И что бы я ни делала, ни говорила, все равно не мой! И оттого-то и вернешься не ко мне, а к ней, к другой. И именно теперь, когда все вокруг так серьезно. И надо, чтобы я тебя хорошенько выходила и кормила по-человечески, вовремя.
И я поняла, что не переживу этого и не в силах больше так. Лучше уж ты останешься совсем мой навсегда, вот так, в моей душе. Иначе я тебя потеряю по-всякому, и так, как сейчас, и еще так, как ты этого не понимаешь и не поймешь. А сохранить тебя и мою любовь в душе — в тысячу, в миллион раз дороже для меня.
Ты можешь быть абсолютно уверен, что у меня никого никогда больше не будет. И все твои пошлые шуточки, что сейчас не такой век, все стало проще и массовей, и даже женщины и любовь, и на все смотрят вроде бы теперь не так, все это чепуха. Я в это не верю и никогда не поверю. И ничего ровным счетом нисколько не изменилось. Особенно такая любовь, как моя. То есть настоящая и такая, как велено судьбой.
А твои сексуальные революции какая-то чепуха. Это я точно знаю. И я знаю, что теперь останусь с тобой больше, чем без тебя! Ты никогда ни на что не решишься. Слишком приковала она тебя, твоя Вера, каким-то злым гипнозом.
Ну, а теперь прощай. Прости. Больше не могу писать.
И не звони мне, не надо. И не пиши. Может быть, когда-нибудь потом душа утихомирится, и мы сможем говорить спокойно, как давние друзья. А сейчас пожалей меня, и не звони, и не пиши. Не будь эгоистом, не возникай никак.
Я и раньше так думала, но всегда решаюсь, созреваю для чего-то долго. Но уж если решусь, то все. Так вот, я решила твердо и бесповоротно. И характера у меня хватит.
Прощай. Марина».
Аскольд Викторович перечитал письмо еще и еще раз. Он был потрясен. А потом вдруг испытал какую-то странную детскую обиду. Ну почему именно сейчас, в день его возвращения! Как все-таки жестоко! Могла бы потом. А то без всякого предупреждения! Ведь так все хорошо было, черт бы побрал эту любовь!
Никак не ожидал от Марины. Такая мягкая, нежная, покладистая…
Аскольд Викторович сунул письмо в карман и стал расхаживать по комнате.
Нет, надо отнестись к этому легко. Никаких страданий, к черту страдания! Возможно, вообще это женские штучки. Каприз. Провокация. Чтобы он под угрозой ушел к ней. Конечно, если бы она была в Москве и если бы он ей позвонил сейчас и сказал, что расходится с Верой, все было бы в порядке! И железные решения Марины разрушились бы мгновенно, как соломенные.
Но, вспоминая слова письма, он все яснее и глубже чувствовал, что ничего больше не будет. Ведь он же не может действительно послать телеграмму или позвонить сейчас же и сказать это. Но Марина не простит ему собственных долгих страданий. Надо бы или теперь же, или никогда. Она в отъезде, но как только вернется, сразу же! Марина не бросает слова на ветер. Слишком она из одного куска. И, может быть, надеется, что он узнает у ее матери адрес и напишет.
Батюшки мои, боже ты мой! Да что произошло-то! Ну, побыл в переделке немного, ну, она его навестила. И все? И все! И всего то!
«Серьезное… возвращение…» А что, собственно, серьезного и какое торжественное возвращение? Другие, вон по скольку раз уезжают в опасные экспедиции. Сергей, например. Ну и что? Не с войны же он вернулся и не на год уезжал. Всего-то месяц с небольшим.
Батюшки мои, боже ты мой! Он-то боялся, волновался, что она погибла там, в овраге! Больной, но на почту завернул… А она, на́ тебе, и без того огня, без пожара, без того торфа, без всякого стихийного бедствия! А от своего же какого-то огня, от своего какого-то, видно, давно тлевшего в ней торфа, вдруг сгорела. Для него сгорела. Погибла. Не в овраге, а здесь, в Москве. Да какая ему-то разница! Как, что и отчего. Факт, что погибла, и все. Для него. И для кого она там где-то существует, не важно!