Вера переживала случившееся очень долго. Каждый раз, входя в дом, она начинала рыдать, причитать:
— Все напоминает о нем, мне кажется, вот он сидит… Я виновата. Бедный, бедненький Пуся…
Прошел месяц, а Вера все плакала. И ни о каком разводе, конечно, не только говорить, но и думать пока было нельзя. Иначе уж слишком жестоко. Вера плакала очень редко и всегда либо со злости, либо от жалости к себе. И впервые она плакала от жалости к другому существу. И ее было жальче, чем рыдающих добрых людей.
Аскольд Викторович часто заставал ее в таком состоянии. Она плакала уединенно, тихо, и именно это было особенно невыносимо. Хуже даже страшных кладбищенских, но публичных причитаний.
Нет, Пусик не отнятая смертью игрушка, а ее настоящая потеря.
Вера, Вера… Как она думает изнутри, как чувствует? Может быть, она вообще пришла в этот мир, как на бал? А жизнь оказалась не веселым вальсом. И она обиделась на все, обозлилась на всех, ожесточилась, что ей подсунули такую некрасивую, непраздничную жизнь. Что надо работать, что существуют трудности, быт. Муж — неудачник, а такой был многообещающий, «душа общества»! Да, муж — неудачник. А возможно, весь мир неудачен? И его творец — неудачник? Ах, ей просто не повезло!..
Утихать все стало только к концу второго месяца. Первый признак выздоравливания появился тогда, когда она накричала на мужа, что он, наверное, рад ее несчастью. И что виноват во всем именно он, потому что он один присутствовал при смерти обезьяны. Аскольд Викторович только махнул рукой и не стал спорить.
Наконец она восстановилась, опять стала веселой, то радостно щебечущей, то злобно скандальной.
Он понимал: Марина все-таки, наверное, мучительно ждала его окончательного решения, несмотря на письмо. А он все не звонил ей, хотя она, конечно, давно уже в Москве.
Ругал себя сентиментальным идиотом, размазней, но все боялся нанести Вере лишний удар. И почему-то чувствовал, что удар-то будет двойным: и по себе тоже! Странно, но мысль о разлуке с Верой всегда отдавалась в нем болью.
Наконец все как-то вошло в свою привычную колею, стало как обычно. И на работе, где все было пока по-прежнему. И только личная жизнь Аскольда Викторовича, давно вписавшаяся в некий равнобедренный треугольник, даже слишком равнобедренный: мать — Марина — Вера, раскололась. Распалась. Не стало одной из сторон. Он не звонил, терпел. И все глубже чувствовал, как без Марины тоскливо и одиноко.
Он твердо решил на этот раз не спешить, не стараться скорее опять зажить нетерпеливым зыбким счастьем. Не спешить хватать наслаждения, как рыба воздух. А основательно взвесить, разобраться и для этого призвать на помощь время. И, главное, уравновеситься, сосредоточиться внутренне. Как говорят спортсмены, собраться. Собраться перед каким-то новым и уже последним рывком в жизни.
Он даже ни разу не удосужился заглянуть в дневник и в свою Летопись. Хотя ему давно не терпелось записать впечатления от тушения пожаров и все последние события. Не доходили руки. Он отстал с занятиями в институте и наверстывал. И еще мешала неустойчивость душевная, какая-то психическая мутность. И вот только сегодня, вернувшись с работы и попив чаю, он наконец-то вытащил из письменного стола свою толстенную книгу.
Да, тетрадь… Вот его самосуд.
Веры не было, у нее концерт. Он прилег на кровать, полистал последние страницы и задумался. Позади еще один кусочек жизни, небольшой, но, может быть, самый важный перегон. Хотя уже и бывало, что он так считал. Но теперь на ошибки и на их исправление времени нет. Вот в чем разница. И если прав Оскар Уайльд, сказавший, что опытом люди называют свои ошибки, то у него, Аскольда Викторовича, опыт огромный. Только помогает ли он в таких делах?
Да, есть такие типы неудачников вроде него. Например, какой-нибудь седой младший офицер. Встречаются такие, жалковатые, смешноватые. А он-то даже рядовой! Есть анекдот: мимо генерала, беседующего с полковником, проходит статный седой лейтенант. Он запросто кивает генералу, а тот встает, протягивает ему руку и обращается очень уважительно по имени и отчеству. Лейтенант уходит. Полковник вслух удивляется: генерал, а встал и так приветствовал. Тогда генерал делает быстрое движение у поверхности стола, поймав муху. И хвастаясь ловкостью, подносит ее к уху полковника с вопросом: «Жужжит?» Полковник прислушивается и говорит угодливо: «Жужжит, товарищ генерал» А генерал раскрывает пустую руку, в которой нет никакой мухи, и говорит лукаво: «А вот у него не жужжит. Никогда не жужжит. Поэтому он всего-навсего лейтенант. И будет им всегда».